deja vu of twenty fourth

капелька пота щекотит затылок, а затем стекает по спине и впитывается в футболку. красным загорается пятерка, лифт захлопывается, и джисок от усталости кладет голову на ручку чемодана. это все так привычно: шум волн, стеклянные двери при входе в отель, пятый этаж и 518 номер на четверых. джуён опять ноет, сынмин закрывает ему рот. чонсу выглядит безобразно красиво в своей рубашке, на календаре 24 июня и все это, похоже, дежавю. писк от ключ-карты назойливо и резко раздается по всему этажу. джуён, который заваливается внутрь и утягивает за собой на пол, очевидно, смеётся намного громче, и если соседи придут жаловаться на шум, то именно его выставят за дверь просить прощения. впрочем, как и в прошлом году. и в позапрошлом. чонсу снимает кроссовки и обмякает на диване. ему достаточно просто существовать, чтобы выглядеть как самая прекрасная из всех фантазий джисока, который откровенно залипает и болтает меньше обычного. — камень-ножницы-бумага. быстро-быстро, я хочу спать, — сынмин по-детски прикрикивает, пока подходит к дивану, а затем мягко щелкает чонсу по носу и помогает встать. джисок косо пялится и тихонько вздыхает. почему-то бесит все происходящее. плевать. сейчас главное — выиграть, что вряд ли произойдет, конечно. шанс, что джуен выберет джисока в случае победы крайне велик и примерно равен его неудачливости — джуен продержится максимум до второго раунда, так что все надежды на него автоматически теряются. сынмин наблюдательный и изучил все стратегии для выигрыша, когда учился в школе: он смотрит на физические признаки и прочую хрень, которой нормальные люди особого значения не придают. выиграть он может, но джисока точно не выберет, ибо тот болтает во сне и пинается. а чонсу просто потенциальный победитель и угроза потери здравомыслия, потому что он, как минимум, самый везучий, а его выбор в случае выигрыша очевиден и обусловлен тупой привычкой выбирать одного и того же человека в любых ситуациях. выглядит так, будто чонсу строго воспрещен сон без джисока под боком. без джисока, который в очередной раз уверовал бы во всех богов, если бы не был разочарован от отсутствия их помощи. окей, тогда все надежды на удачу. «камень-ножницы-бумага, раз, два, три» — в унисон. звучит обреченно, до ужаса устало и как заезженная пластинка. три камня и джуёновы ножницы — он провалился даже быстрее, чем ожидал джисок. минус один шанс к обеспечению минимального душевного спокойствия на пять дней отдыха. просто замечательно. «камень-ножницы-бумага, раз, два, три» чонсу вытягивает ладонь, сынмин — кулак, а джисок — два пальца. заново. мимоходом джисок задумывается о том, что сынмин уже два раза подряд выбирает камень. а что тогда будет следующим? аналитическое мышление на нуле. «камень-ножницы-бумага, раз, два, три» из губ джуёна, стоящего позади, прыскает едкая насмешка, а джисок чувствует, что он на грани фола и нехотя смотрит на руки. две бумаги и третий камень. — да идите вы, — сынмин обиженно цокает и, тыкая двумя средними пальцами в чужие лица, подхватывает со стола железную банку дешевого пива, найденного в холодильнике до начала игры. «камень-ножницы-бумага, раз, два, три» джисок дошел до края обрыва. неясно зачем, как и почему. край обвалится в любом случае, остается лишь томиться в ожидании неизбежного. джисок знает, что проиграл. джисок и до начала игры об этом знал, просто в другом контексте. бумага и ножницы. вдох-выдох. 1:0 в пользу ким чонсу — неудивительно. в прошлом году было так же. в прошлому году джисок сначала проиграл ему, а потом самому себе и здравому смыслу. завтра нужно отпраздновать и похвалить себя за молчание, если этой ночью он не умрет. все снова рассеяно. джисок чувствует давящую боль в висках, проводящую от макушки до затылка руку, отдаленно слышит что-то типа «я с джисоком» и на автомате высовывает язык двум друзьям напротив. улыбается гадко, хихикает. мол, смотрите, как же я счастлив. потом был открытый чемодан, душ, чистые простыни и снова чонсу. чонсу-чонсу-чонсу. липкий, приставучий и нежный, а еще утыкающийся носом в шею и катастрофически много болтающий о всякой чепухе из категории «а почему небо голубое?». когда в ответ на свои тупые вопросы чонсу слышит тихое дыхание и ощущает, как его прекращают гладить по волосам, он легонько впивается зубами в чужие ключицы. у джисока они острые — настолько, что можно порезаться наверняка. джисоку стыдно признавать, что в большинстве случаев он притворяется спящим и наслаждается чужими укусами на собственной бледной коже, что по дебильным меркам чонсу все еще не выходит за грань их дружеских взаимодействий. оно навсегда въедается в кожу, даже когда чонсу кусается совсем слабо и не оставляет следов. жаль, что между ними ничего, кроме общих воспоминаний и безжалостных слов о бесконечности, что будет им подвластна. все эти действия — пустота. но лишь для чонсу. для джисока это аппарат жизнеобеспечения, который периодически отключается для драматичности.

***

два года назад чонсу проиграл, но выбирал первым, ведь трое глупых друзей купились на грустные глазки и дурацкое «у меня день рождения через два дня». тогда джисок был беспредельно рад, что чонсу выбрал именно его. тогда джисок еще не влюбился. тупость, ебаная тупость. даже впивающиеся в ноги камушки не раздражают так сильно, как собственный идиотизм. море сегодня удивительно тихое. настолько, что если бы кто-то был рядом, то наверняка смог бы услышать мысли. но сейчас четыре утра и пляж пустой, потому что уснуть так и не получилось. то ли от боли в голове, то ли от желания умереть, непонятно. и то, и то является заслугой ким чонсу — это джисок точно знает. приходится разговаривать с волнами и ждать, пока они равнодушно смажут сердечко на песке. джисок проводит тонкую параллель между чонсу и этими волнами. он тоже крадёт нарисованное сердце и шелковисто касается пальцев, заставляя задержать дыхание, чтобы доплыть до дна. чтобы дотянуться до души. с баллонами кислорода, — коими являлась граница между дружбой и любовью — конечно, безопаснее, но у джисока их нет, поэтому он задыхается на глубине. если чонсу — море, то ровно триста шестьдесят пять дней назад джисока накрыло цунами. пускай будет так, потому что «влюбился» — это слишком смазливо, по-детски и скучно, но на самом деле джисок просто врет самому себе, прикрываясь прозаичным «цунами» и ёбаными надеждами на то, что пройдёт. горло наполняется какой-то химозной, дешевой и абсолютно мерзкой бредятиной из круглосуточного возле отеля, джисок хмыкает и пытается убедить себя, что всё правда скоро закончится. то, что между ними — такое колкое, небезопасное и с кофеином в составе — это не навечно. чонсу рядом, он ластится, по-приколу спрашивает что-то вроде «можно я тебя поцелую?» и тем самым наносит парочку ножевых под ребро — это тоже временно. закончится, когда к чонсу прилипнет очередная красотка с милой мордашкой, а он не сможет отказать. может у них даже выйдет что-то большее, чем ночка, полная аморальщины, стонов и грязи, но это вряд ли, потому что его «большее» не интересует по непонятным никому причинам. джисок не ревнует. он разделяет желание растворяться под чонсу, не подразумевая пошлости — это да. не ревнует, ведь не имеет права, ибо чонсу друг. но это условности. только вот есть проблема. уже год прошел, а не заканчивается ничего, кроме желания жить. еще чуть-чуть — и джисок растворится, останется навечно лишь тенью на асфальте, а виной тому его собственный взрыв в хиросиме. романтично, ага. аж зубы сводит и блевать тянет от собственной никчемности. год прошел, а он так себя уважать не научился — говно в красивом фантике жует и не возмущается, потому что это же, блять, цунами, хиросима, звезды в глазах и ядовитые бабочки в желудке. да-да-да, хуйню не неси, придурок. мимолетная влюбленность затянулась и стала проблемой длиною в год. чертов ким чонсу, тщеславие которого явно было бы обласкано вдоль и поперек, если бы он вообще знал о том, как джисок забывается и боготворит его. стоп. слишком много мыслей об одном и том же. — надоело, — джисок тихо выдыхает слова куда-то в колено, поднимаясь с песка. все шорты наверняка грязные сзади, ну и ладно. как будто ему когда-то было дело до собственного благополучия. если бы не чонсу, он бы загнулся к двадцати двум, но стоило просто влюбиться и отчаянно гнаться за желанием стать самым лучшим ручным песиком среди тысячи таких же, кто пускает слюни возле его ног. «перестань курить, пасет дерьмом» — окей, все ради тебя, ким чонсу. «приходи, мне скучно» — хорошо, побуду твоим запасным шутом. «джисок, а можно…» — да, блять, можно. тебе вообще всё можно: и вселенную к ногам, и сердце вырвать, только будь счастлив рядом со мной чуть больше, чем с остальными. спустя какое-то время чонсу прощупал эту вседозволенность и начал откровенно издеваться. ну, не прям так, конечно — джисок просто иным образом не может назвать то, что чонсу делает с ним. а делает он неприлично много. попытки игнорировать его действия всегда заканчиваются неудачей, и это даже не потому, что джисок чертовски слаб и по уши погряз в дерьме, а потому что это априори невозможно. чонсу слишком много, чтобы его игнорировать — сначала он просто токсичное вещество в воздухе, но потом проникает внутрь, поражает легкие и вызывает пневмонию. или маячит где-то сзади, когда решает подкрасться на носочках, чтобы обнять со спины и обжечь затылок насмехающимся шепотом. джисоку искренне жаль, что за объятием не следует ножа в спину — быстрая смерть всяко лучше долгосрочных мучений. сам виноват. чем сильнее раскроешь руки, чтобы обнять, тем больше вероятность оказаться распятым.

***

позади снова это отвратительно звонкое пиликание, которое лезет в барабанные перепонки, угрожая разбудить тех трех человек, что смотрят сны и пускают слюни на подушку. джисок еще не понял, хорошо это или плохо. если стать эгоистом на пару секунд, то определенно хорошо — можно будет поговорить с кем-то живым, а не с волнами и разочарованием в башке. но он же не эгоист. да и вообще, в чем тут его вина, если шум в любом случае будет? почему он в принципе должен быть виноватым? горло противно сдавливает тканью в рубчик и желанием захныкать как ребенок, потому что бесит. вообще все. в особенности то, что на улице 32 градуса кипящего ада, а на душе какая-то холодрыга, идущая в противовес. ким чонсу придурок — это точно. а может и нет, если уж холодрыга душевная компенсирует 32 градуса уличного так, что пальцы от холода немеют. но чонсу все равно бесит. «холодрыга» — это обобщающее, ибо там пунктов слишком много. один из них — просьба при встрече задушить собственными руками, потому что повеситься сил не хватило, а смерть от великолепных рук не менее великолепного ким чонсу ему бы принесла искреннее удовольствие. там в основном только такое — палевное, смущающее и неловкое. оно всё у джисока на подкорке, но в заметках тоже мелькает изредка — цитатами, короткими стишками и бытовыми недовольствами. джисок иногда беспокоится о том, что просто развлекается, оттягивая неизбежное признание самому себе. настолько глупо, что даже смешно — он уже давно настрочил в скрытой папке «kj» тысячи заметок с признанием во всем, в чем только можно было признаться ким чонсу, а самому себе до сих пор не верит. не верит, что влюбился, как первоклассник. его любовь глупая, неправильная, побитая двумя годами непрерывной эксплуатации и, самое главное, невзаимная. любовь — уж больно мучительное и бесформенное чувство, которое скапливается внутри, пока не начнешь себя уничтожать потихоньку. тает на пальцах, застревает в трещинках на губах и обходится слишком дорого, потому что недавно установленные пломбы в задних зубах уже начинают ныть. любовь — это, в общем-то, самая мерзкая душевная болезнь. она похуже тех, от которых платные врачи выписывают кучу антидепрессантов. но чонсу одним прикосновением разбавляет мучение сахаром, а джисок пьёт-пьёт-пьёт и просит добавки. понимает, что скоро станет хуже, но продолжает перемешивать деготь с сахарной пудрой, отчаянно доказывая себе, что и так нормально. тут вообще много аналогий можно проводить.