Умоляю

Горячие мягкие губы податливо сминаются под агрессивным напором, руки, ослабевшие от неожиданности, абсолютно бесполезно упираются в грудь. Лоргон очень хочет заглянуть в глаза, убирая со лба вечно непослушные растрёпанные пряди, хочет сорвать извечную повязку, хочет посмотреть на него, такого беспомощного и наверняка как всегда безумно манящего и красивого, но нет времени. Ещё немного, и эта оторопь пройдёт, так что он впивается пальцами в плечи, наверняка оставляя синяки, судорожно мечется ладонями по острым ключицам, тянется к затылку, зарывается в волосы. Он пытается утолить многолетнюю жажду за эти несколько мгновений, секунд, минут?... • Лоргон и Айвен по праву могли называть себя братьями. Рука об руку вместе ещё до жуткого и болезненного обряда посвещения в Крестоносцы, после него они стали и вовсе неразлучны. Лоргон видел, как растёт, меняется, мужает его друг, точно также, как и он сам. Видел, как отрастают непослушные тёмные волосы, которыми Айвен всё пытался прикрыть клеймо на лбу. Видел, как в итоге появилась красная повязка, скрывая рисунок. Видел, как Айвен достигает огромных успехов на своём поприще, как уживается с этим безумием, от которого сам Лоргон ежедневно страдает. Впрочем, это не единственная беда в жизни Бессмертного. Он, переживший жестокий обряд, как-то ужившийся с безумием, даруемым силами Высшего, уничтоживший не одно поселение, убитый самым близким человеком, а после воскресшим по милости Богини, мучается от себя самого. Не от сумасшествия, не от дара, который всё чаще кажется проклятием. От самого светлого, самого прежде чистого в себе. От чувств к лучшему другу, Айвену. Дружба с ним всегда была тихой гаванью в штормах и бурях жизненных перипетий. Да, случалось всякое, но в конце концов они преодолевали все препятствия. О чём речь вообще, если они (хоть и частично) и их дружба смогли пережить резню в Монтхарте? И сейчас Лоргон своими руками пятнал эту ценность. Пятнал странными, дикими, словно в лихорадке, снами. Они могли отличаться друг от друга, запоминаться или оставаться лишь странным чувством вывернутого наизнанку нутра. Но в них всегда мелькали, сияли во тьме завораживающим блеском алые глаза. Пятнал нестерпимым желанием прикоснуться, хоть пальцем, которые он не позволял себе исполнять, потому что знал — дальше последуют новые, ещё более разрушительные. Пятнал жгучей неприязнью ко всем девушкам, к которым Айвен так или иначе приближался. Лоргон каждый день любовался чертами названного брата и каждый день терзал себя изнутри за то, что не хотел считать его таковым. Айвен — кто угодно, но не брат. Друг, коллега по ордену... Идол, которому безудержно хочется поклоняться, сокровище , которое стоит оберегать ценой собственной жизни. И, наконец, то, в чём так трудно себе признаться — любовник, партнёр. В каждом сне, в каждой задумчивой мечте, в каждом желании на любой праздник, Лоргон хотел видеть, чувствовать Айвена ближе. Ближайшим. Своим. • С резким выдохом от отчаянного укуса тонкой кожи на ключице (тёмные, запретные бордовые цветы уже начинали распускаться на плечах, руках, и шее), Айвен всё-таки вкладывает все свои остатки самообладания и сил в то, чтобы оттолкнуть Лоргона. Тот облизывает влажным языком опухшие от бесстыдства губы, смотрит исподлобья безумными глазами. Зрачки почти полностью затопили радужку, ресницы трепещут, не в силах скрыть болезненный блеск. Щёки алеют пятнами. Сиплое дыхание громко вырывается, сотрясая грудь. Нужно что-то сказать, Айвен понимает, но он абсолютно не знает, как поступать с таким Лоргоном. Безумным, несомненно опасным, но до ужаса, до дрожи манящим и запретным. Он выглядит исчадием преисподней, выбравшимся наружу, коварным и диким дьяволом, суккубом... — Пожалуйста. Хриплый голос разрывает заполненную сбившимся дыханием тишину. Лоргон делает маленький шаг вперёд, и Айвен бы обязательно отшатнулся, но позади холодная каменная стена. Которая, впрочем, служит неплохой поддержкой, в отличие от абсолютно ватных ног. — Пожалуйста, Айвен. Слегка дрожащие пальцы Бессмертного медленно тянутся к лицу, но Айвен перехватывает его запястья, вглядываясь в такое знакомое, но неуловимо чуждое, новое лицо. — Позволь мне, Айвен, прошу тебя. Пожалуйста. Лоргон умоляет, всматривается в лицо, словно стараясь запомнить, отпечатать огненным клеймом с обратной стороны век каждую деталь, каждую черту. Но тем не менее не вырывает руки, делая лишь ещё один маленький шаг, который оставляет между ними буквально пару сантиметров искрящегося от накала эмоций пространства. — Умоляю. Последнее слово срывается с губ полушёпотом, полувыдохом. Лоргон приближает лицо, слегка наклоняет голову набок так, чтобы практически касаться носом щеки. Он обжигает дыханием губы, ждёт ответа. Абсолютно не понимая, что и зачем делает, Айвен закрывает глаза, отпускает чужие запястья, кладёт собственные ладони на шею Лоргона и открывает губы, встречая очередной голодный поцелуй. • Информация о том, что память Крестоносцев твёрдо хранит все воспоминания лишь 150 лет, не то, чтобы свалила с ног, но потрясла и посеяла внутри семя беспокойства уж точно. Какой-то древний завалявшийся фолиант с частично слипшимися, частично выцветшими страницам. Вообще непонятно как оказался в руках Лоргона — ему казалось, что он успел прочесть всё, что мог. Ну или не прочесть, но выслушать подробно от Айвена. Но про это они никогда не упоминали, а значит, только Лоргон знает об этом... Весь день прошёл с туманом в голове и чем-то тяжёлым в груди. Почему-то, это стало открытием, не очень приятным для него самого, Лоргон не стал спешить рассказывать об открытии другу. Посчитав все прошедшие с момента обряда и, соответственно, посвящения в Орден месяцы, он пришёл к тому, что времени до “забвения” осталось не то, чтобы мало, но большая часть этого огромного периода уже позади. За это время столько всего успело произойти как у них двоих, так и у Лоргона в душе. Пару лет назад он наконец смог признаться себе, в том, что чувствует к Айвену что-то "не то", и уже несколько месяцев живёт с пониманием, чем же именно является это "не то". Осознание принесло с собой освобождение и отчаяние одновременно. С одной стороны, появление наконец названия у той странной болезни, что терзает его так долго, позволила вдохнуть чуть свободнее. Но с другой — о взаимности не могло быть даже мысли. И сейчас эта новость о том, что в памяти Айвена через пару десятков лет останутся лишь важные события, всколыхнула пепел сгоревших мечт. Сам Лоргон почти не сомневался, что бережно сохранит каждую деталь обожаемого образа, и если не все, то большую часть тёплых совместных воспоминаний. Но всё же где-то глубоко-глубоко внутри сидел панический страх. Страх, идущий шаг в шаг с хрупкой надеждой. Забыть, избавиться от грызущей внутренности боли невзаимности и тайны. Эта перспектива одновременно ужасала и обещала наконец светлую полосу жизни. Именно поэтому в голове Лоргона постепенно родился план. План обрести то, о чём грезит, того, кем живёт, хотя бы на несколько минут. Прикоснуться к ослепительному свечению своего собственного Божества. А потом рухнуть в бездну вновь, оберегая память о каждом моменте, каждом прикосновении, или взмыть в небеса освобождённым соколом. Всё или ничего. Гибель или новая жизнь. Всё заключено в единственных глазах. В лаконичном имени из двух звучных слогов. В нём. В Айвене.