Василёк

***

      Через долгое время наших странствий наступают по-весеннему тёплые деньки. Снег медленно превращается в чистую воду, стекая в маленькие ручейки, в которые запросто проваливаются в рыхлую почву. Ветряные потоки впервые начинают дуть тёплый воздух откуда-то с юга — с географией довольно туго в современном мире, да и города больше не похожи на огромные мегаполисы с миллионом-другим человечков на одном квадратном километре. Люди то остались, да только выглядят они, как больные на всю голову разлагающиеся куски мяса. Без мозгов, с дикими хриплыми криками из дна бездонной глотки и жадными острыми зубами. Эволюция решила пошутить и сделала из великого человека естественного врага себе же — за пару-тройку месяцев население земли сократилось в рекордные проценты. Кто остался жив уже не узнать. Лишь трескавшаяся краска на зданиях — свидетель того, что здесь кто-то был.       Время течёт медленно, но атмосфера неизменно наполняется ароматами душистых трав, что, тут и там, прорываются сквозь потрескавшийся в пух и прах асфальт. Много где его уже и нет, да и буйство митинг природы сделал своё дело — разрушения везде. Над головами слышатся громкие, слегка раздражающие с непривычки, звуки, издаваемые пернатыми. Трава кое-где смята, а на голой влажной земле прослеживаются следы диких кабанов, клан которых захватил близлежащую деревеньку с «современным» уклоном и теперь радостно ютятся в спальнях давно заброшенных домов, являясь полноправными хозяевами начисто съеденных одеял, проеденной насекомыми мебели, да и буйной травы, которой всё равно на правила — мирно лезет через деревянный пол, создавая довольно приятную атмосферу единения с природой. Если бы не разложившийся почти на атомы скелет, весящий над полом, привязанный к странной люстре, что смогла выдержать чужой вес и до сих пор не разбиться под ветхостью.       За сутки трава становится всё более зелёной, насыщенной соками, со следами росы после утренних туманов, да точно вот почва влажная и промозглая, словно зима до сих пор главенствует в наших краях. Поэтому, мы привычно сбиваемся в один сплошной клубок и пытаемся отогреться: тепло быстро уходит куда-то в почву, а ночевать где-то помимо улицы слишком опасно. Подошва старых и потрёпанных от времени кед иногда скользит по яркой траве и я вспоминаю бытие ребёнком: счастливые дни, наполненные солнцем, горячим завтраком и кучкой-другой друзей. Воспоминания до сих пор подёрнуты туманом взросления и навряд ли я смогу вспомнить что-то конкретное. Боли слишком много, да и времени прошло достаточно. Счастливые дни превратились в унылые, полные вечных тревог и беспокойства. Солнце — лишь приятная мелочь, позволяющее узнать примерное время. Горячий завтрак стал снится в самых приятных мечтах, а друзья давно бродят по свету в виде имитации жизни, да и жрут всё подряд.       Сколько времени прошло с Начала никто не вспомнит. Я тогда был подростком, желающим сбежать из дома, от контроля родителей, а сейчас я уже и сам примерного возраста родителей. По крайней мере, морщины в сломанных зеркалах машин напоминают именно об этом…       С каждым днём солнце заходит за горизонт всё позже, позволяя больше ходить и искать более безопасные участки земли. Воспалённые глаза привычно жжёт дневное светило и даёт новые надежды. Ночью же, когда мы лежим на холодной земле, что медленно прогревается под прямыми лучами, я загадываю на каждую падающую звезду, отражающуюся в Его космических и каких-то нереальных глазах, лишь одно — чтобы мой личный спутник был как можно дольше здоров. Я отдаю ему последние вещи, чтобы Он, болеющий явно хроническим бронхитом, бежал дольше меня от проблем. Его тёплая, слегка шероховатая ладонь, покрытая мозолями, мелкими шрамами от многочисленных заточек, касается меня и сон замораживает мысли, отдавая всего себя приятному и такому редкому чувству безопасности.       Вскоре, несмотря на мои желания, спрятанные в тех трёх ярких, совсем непохожих друг на друга звёздочках, становится совсем немного холоднее, словно природа желает добить одного из нас. Весенний дождь наполняется холодом, тонкие куртки для быстрого передвижения уже не спасают от ледяных каплей, громоздкие сумки становятся всё тяжелее.       А я лишь вздрагиваю каждый раз, когда Он кашляет с надрывом, делаю вид, что сплю и не слышу. Позволяю продлить мгновения счастья на несколько минут, часов и дней дольше. А где-то глубоко внутри я обещаю себе, что найду лекарство в Городе, даже если мне нужно будет залезть в любую дырку, каждую квартиру.       Его взгляд всё тухнет — я буквально вижу, как с каждым днём Его тело становится слабее и он медленно опускает руки. Не желает бороться, паразит. Щёки осунулись, оставили лишь после какой-никакой жировой прослойки нездоровый алый румянец, выделяющий шрамы от осколков стекла всё сильнее, заставляя меня вздрогнуть от ужаса — история гибели его семьи яркими красками воображения транслируется в моей голове. Его температура скачет как не в себе и надежда лишь на Удачу, которая сопровождает меня, ведя за ручку по тихим мечтам, где живут разве что птицы, без намёков на мёртвых. С каждым днём Его взгляд напоминает пустоту колодцев — мутные от боли, тяжёлые, будто бы готов развалится в любую секунду. а тело кажется не подъёмным.       Каждый день — пытка. И как бы больно не было, я осознаю, что скоро останусь совсем один.       Он не доживёт до середины весны, потому что не способен жить даже для себя.

***

      Длительный путь приводит нас к бывшему мегаполису, который будто бы спрятался в выросших вокруг лесах. От мегаполиса остались лишь несколько высотных зданий, пока остальные — превратились в труху, временем развалившись на дорогах. Обшарпанные стены с заметной каменной кладкой, разбитые в стеклянный песок окна и огромное количество мусора на некогда красивых улочках…       Смерть пришла и к, казалось бы, бессмертному городу — не успевший развиться до популярного места, стал пристанищем для тысяч ходячих. Разрушился, лишил людей дома, пристанища, заставив малочисленными кучками перебегать с места на место, словно мы перелётные птицы, постоянно ломающие крылья — мечтаем о нормальной жизни, но никогда больше не почувствуем такого необходимого дыхания спокойствия. Птицы, прекрасно знающие, что снизу — лишь смерть.       Сейчас же, размышления на тему жизни и смерти волнуют меня меньше всего — нести на себе груз в виде походных рюкзаков, под завязку напичканных оружием, едой и чем-то по мелочи, довольно сложно для меня. Но шатающийся от температуры под сорок, прижимающийся к моему плечу парень, мотивирует идти только вперёд, несмотря ни на что.       Через пару часов, мы добираемся до ближайшей остановки возле города. Решаю перебрать рюкзаки, чтобы немного облегчить ношу: половина консервов и батончиков оказываются просроченными, поэтому летят в ближайший куст, тогда как мой кулак — прямо в землю. Боль приводит в чувства, как и его стон.       Удача словно помахала ручкой и отправила в свободное падение, будто бы выпустила из родного гнезда птенцов, чтобы научить нас летать — в городе мертвецов слишком много, почти каждый метр подвержен заразе. За всеми проблемами о продовольствии, месте пребывания, я не замечаю, как ему становится всё хуже.       Ничего не приходит в голову, кроме эгоистичного желания оставить его позади и отправиться на долгое путешествие в город.       Любимый топор с острым лезвием приятно тяжелит руку, являясь естественным продолжением конечности. Старый, но полезный, словно старик, знающий и умеющий многое, благодаря опыту.       Компаньон рядом подпирает стену, скрытую тяжёлыми балками провалившейся крыши, тяжело и хрипло дышит, пытаясь сделать хоть что-то, что не есть: падать, болеть, умирать. Вижу, как лихорадка душит смертельной хваткой бульдога, заставляя бредить и доставлять огромные проблемы моей нервной системе. Я вижу, что он старается — раздирает до кровавых язв своё тело, наступает на шею своей смерти и борется.       Бывшие жители, странствующие — совсем не важно — одного из сохранившегося многоэтажного дома, тянут ко мне свои руки и я вижу куски плоти, мяса и мышц, прикрепляющиеся к твёрдым, почти хитиновым костям. Страшно — да, до безумия, но я не смею уничтожить его доверие, потому что… Просто не могу. Зато могу отрубить ходячему голову и с безразличием смотреть на то, как вместо него появляется пепел. С каким-то садистким наслаждением бросаюсь вперёд, в кучку живого и дурно пахнущего мяса, не думая ни о чём. А потом, возможно, я буду ненавидеть свою безрассудность — мне плевать на себя, правда, но не на чужую жизнь.       Крови нет, есть лишь пепел, забивающийся в складки одежды, что можно принять за раритет. Взгляд горит бешенством — танец острого клинка на чьих-то почивших костях захватывает разум, позволяя избавиться от стресса и внутренней боли. А когда последний уродец распадается на гранулы прямо на глазах, я думаю лишь о том, что посмотрел бы на мутировавшие мозги, украшающие бордовыми всполохами одну из стен. Подъезд очищен, относительно безопасен и никто из них более не протянет свои кривые искалеченные пальцы в нашу сторону.       От усталости мутнеет в глазах, но я с упорством поднимаюсь на восьмой этаж. И не прогадал. Удача блеснула довольным прищуром глаз и тут же погасла — относительно чистая квартира слева, где я забываю о смерти. Кажется, впервые после Конца. Смотрю в зеркало, но оно пыльное — десятилетие без людей. Протираю куском какой-то ткани и ожидаю увидеть напротив монстра, но вижу лишь уставшего взрослого мужчину, покрытого увечьями. Седые волосы неровно подстрижены…       Старался не смотреть на себя несколько десятков лет. Удачно избегал даже малейшего намёка на внешность, потому что страх — нет, ужас — пронизывал до костей. Не хотелось оказаться гниющим мертвецом.       Через десяток минут спускаюсь, к нему. Беру вещи и его за талию — несу в квартиру, где можно будет отдохнуть. Подошвы старых, почти что порванных кроссовок оставляют за собой след от чистого пространства.       Рюкзаки отправляются на пол, прямо на пыльный диван, а он — на выбитую, к этому времени, постель.

***

      Вновь бредит, шепчет что-то совсем бессмысленное. Мокрые тряпки на горячем лбу уже не помогают — куски ткани быстро становятся сухими: он поглощает влагу, словно хрупкий цветочек, надеется всё же выжить, хоть и не понимает. Волосы привыкли ко лбу, вискам и изрядно отросшие патлы красивыми волнами падают на подушку, навевая воспоминания о «Спящей Красавице», но спит не так крепко, больше — смотрит в потолок безразличным и пустым взглядом.       А мне хочется быть сильным, хотя бы перед ним. Поэтому, упрямо сдерживаю слёзы, не позволяю и капле слезинки появиться.       А через пару дней, он почти постоянно молчит. Лишь иногда стонет, давая понять, что в его теле ещё теплится жизнь. Чувствую, что нет надежды на благоприятный исход: остаётся в своём внутреннем мире, не мурлычет больше под нос, покрытый поцелуями солнца, разные песенки, рождённые в его голове. Луч солнца касается его глаз, направленных в небытие, и я замечаю, как васильки в его взгляде вянут.       Кухня маленькая, но уютная — в ней я провожу большое количество времени, пробуя готовить хоть что-то в нормальной утвари. От консервов тянет блевать и я стараюсь готовить что-то полезное. Да и мне нравится здесь — рассматривать необычные узоры на обоях, покрытых плесенью и видеть в них абстрактные фигуры. Порой, так проходят часы, пока солнце не садится за горизонт, а громкие завывания ходячих не становятся оглушительными.       Угол комнаты, выходящий на солнечную сторону, полностью зелёный — из многочисленных разломов в кирпичах проглядывает растение, похожее на плющ и папоротник одновременно. Не придумал ничего лучше, кроме того как назвать это Укроп. Оно разрастается, переходя зелёными «лапами» на нерабочий низкий холодильник, обвивая его, будто бы охраняя от внешних условий. Я часто смотрю на блеск весенних ярких зелёных листьев и вспоминаю горящий изумрудами лес, в котором я познакомился со своей личной Немезидой, заменяющей мне всех. Не жалея воды для полива ветвистых листьев, ощущаю заполняющуюся пустоту в груди и ощущаю единение с природой, с моим особым местом на земле.       Воды как-то слишком много — чистейшая, льётся из-под крана, удивляя. Думать о том, что Удача совсем позабыла обо мне — привычно. Но она помогает в самый особый момент. Как и сейчас — работающая станция водохранилища в наши дни потрясает воображение.       Укроп медленно преобразовывается в нового «друга» Алексом, в честь знакомого, потерянного много лет назад, в паре месяцев до обретения его в компаньонах. Данное имя нравится зелени — получаю в ответ покачивание листвы, одобряющее мои тихие слова. Когда я рассказываю о переживаниях, а мой голос глухим эхом отражается от стен, которое разносит хриплый шёпот по квартире, то поглаживаю его листья с особенным трепетом, как и раньше трогал его руки. Личный психолог, хоть и молчит, но позволяет чувствовать себя лучше.       Я не решаюсь зайти к нему, в ожидании прекращения его мучений. Проклинаю себя из-за этого. Я не знаю его имени, не помню своего, но компаньон стал для меня близким человеком, который чувствует меня наравне с собой.       Знания о выживании — на вес золота. Как готовить, драться, изничтожать ходячих до кусочков пепла ценятся лучше, чем имена. Имён здесь нет, как и времени. Лишь покрытые тёмной дымкой воспоминания, да количество пройденного пути. Больше ничего нет…       И, видимо, никого…       Сердце бьётся всё быстрее, а стакан с ледяной водой падает на пол из ослабевших ладоней. Мелкие осколки не имеют значение. За пару мгновений, пока капли летят вниз, я рассматриваю в осколках свой взгляд, наполненный хрупкой надеждой.       Слышу скрипящий голос, просящий воды.       Выбегая из кухни почти со скоростью света, почти краем сознания замечаю блеск ярко-синего цвета, где-то в окне, на соседней крыше.       Пока вливаю в его глотку стакан воды, тихо шепчу ему о васильках на соседней крыше, да незаметно тону в свете его глаз.

***

      Спустя несколько до боли привычных бесконечностей я облегчённо вздыхаю — ему лучше.       Ему настолько лучше, что я согреваюсь от одной из его белозубых улыбок: слегка приоткрывает ряд верхних зубов, где проглядывают маленькие, чуть кривоватые клычки — я раз за разом рассматриваю каждую мельчайшую деталь, потому что знаю. Ему лучше и это одна из причин моей веры во что-то хорошее. Потрескавшиеся кровавыми ранками губы нехотя шевелятся и я слышу хриплую благодарность о спасении.       Он шутит такие же глупые шутки, почти мурлычет себе под нос какие-то песни, но это меня не обманывает — тусклые глаза смотрят будто внутрь меня, не в силах скрыть правду — не смотря ни на какие силы, он до сих пор стоит на пороге смерти. Жизнерадостно улыбается не мне, а смерти.       А в темноте раннего утра, где по полу шастает почти что ледяной сквозняк, морозя ноги до костей, я замечаю его глаза вновь, немного в другом свете. Два хрупких, наивных василька темнеют, заглядывают снова и снова прямо в душу, словно пытаются убедить меня в чём-то. Сердце пропускает очередной удар, а желание входить своего почти что сына остаётся всё таким же сильным, как и всегда. Хотя, васильки уже знают правду. Да и воспоминание про них не покидает меня до сих пор. Я ведь обещал показать ему хрупкие лепестки, чтобы он наконец-то поверил в то, насколько его глаза похожи на цветочный Рай. Обещание теперь беспрерывно в мыслях, напоминая мне красной лампочкой, постоянно мигающей где-то на периферии.       Парочка часов счастья за бессмысленными разговорами проходят не заметно, а после, пинком возвращаюсь в холодную реальность — желание покормить его отборной похлёбкой начинает меркнуть в тот момент, когда, заходя на кухню, я вижу заполненную лишь на четверть полку с припасами, которая прячется за зелёными листьями Алекса. Припасов слишком мало для нас двоих, и этого едва хватит на сутки. Когда он болел, то я почти не кормил его, так как боялся заходить в комнату, а сейчас — наплевательское отношение к его здоровью уже неуместно. Ему нужны силы на выживание. А мне нужно закинуть своё детское поведение и страхи куда подальше. Желательно — насовсем.       Поэтому, я выхожу в мир с основательным желанием — набрать еды побольше где-то в городе, да не сдохнуть от счастливой радости где-то среди ходячих.       Стоя на проеденном молью ковре и внимательно разглядывая спящее лицо, я вновь чувствую это. Дёргаю головой и пытаюсь уничтожить неприятное подозрение, даже панику, что поднимается где-то в груди. Что-то изменилось. Совсем неуловимо, но я уверен в этом. Моё чутьё, которое чует любое изменение, никогда не лжёт.       Напоследок заглядываю на кухню, замечая приоткрытое окно, за которым поднимается солнце. Робкие золотые лучи выглядывали из-за многоэтажек, освещая комнату нежным розоватым оттенком, светом новой жизни. Проводя рукой по небольшим листикам моего Алекса, я стараюсь позабыть тихую тревогу, насильно хороня её под едва заметным беспокойством.

***

      Надеется на Везение снова — гиблое дело. Вот и я, понадеявшись на то, что аптека, находящаяся почти рядом с нашим домом имеет хотя бы часть полезных припасов, оказался неправ. Ничего, лишь протухшие банки со спиртом и разбросанные по полу кровавые осколки с остатками бордовой жижи, которая, почему-то, никак не может засохнуть. Подходить и проверять — что это такое? — я не стал. Жизнь и здравомыслие дороже. Да и тихое рычание, что доносится из глубины не наделяет меня уверенностью.       Холод уже привычно пробирается под лёгкую куртку. Медленно, словно ленясь, но остро навеивая воспоминания о прошедшей зиме. Солнечный свет совсем не греет, рюкзак с окровавленным топором кажется слишком тяжёлым, а конечности то и дело дрожат, чем пугают меня ещё сильнее. Ненавижу, когда настолько холодно, что непроизвольная дрожь никогда не покидает тело, оставляя рядом с собой тревожность.       Пытаюсь идти быстро, чтобы согреться, да и не потерять остатки энергии, но странные чувства сжирают мою душу изнутри, доводя до ещё больших спазмов в мышцах. Не получается — позорно спотыкаюсь, роняю из рук топор, посматриваю назад, где за верхушками других зданий выглядывает крыша нашего дома…       Ближе к вечеру, уставший, голодный и злой, я нахожусь на окраине города. Кругом лишь живые мертвяки, которые слепо рыщут по улицам, да разбитые стёкла под ногами.       Времени нет. Я понимаю это чутьём. Беспокойство уже откровенно выжигает остальные чувства, по-хозяйски заполняя грудную клетку, даже больше, чем воздух, мешая дышать. Глубокие вдохи уже давно не получаются — ловлю кислород ртом, да ненавижу то, как начинает чесаться горло.       Я прячусь в каком-то здании от ветра, которые больше похожи на древние трущобы прошлого века — их я застал будучи совсем маленьким. Одна огромная квартира на 2 этаже почти пустует и лишь смердящий труп, возможно одного из бывших жильцов медленно ходит по этажу. Я сглатываю подкатившую тошноту, когда вижу это: лицо наполовину сожрано крысами, а кишки волочатся за ходячим, из-за чего он до смешного глупо спотыкается об них, разрывая гнилую плоть под ногами. Ему уже абсолютно всё равно — он ничего не помнит, не знает, не ждёт, да и вещи ему уже больше не нужны. Как и многим здесь, спрятанным во тьме.       Поэтому, когда безжалостно разрубаю ходячего топором, на мгновение рассмотрев за пару секунд связки и мышцы в горле, прежде чем он опадёт пеплом, я тут же подхватываю свалившийся без опоры рюкзак, чтобы не создавать лишний шум. Дрожащими руками раскрываю сразу все карманы и вываливаю на пол большое количество консервов, банку с самодельным самогоном и блестяшку с таблетками. Конечно, срок годности давным-давно прошёл, даже страшно пробовать, но хоть что-то есть.       Личная победа окрыляет, а старушка Удача улыбается мне в лицо последними лучами солнца перед наступающей тьмой.       Тишина.       Ночью выходить не решаюсь, так как монстры слишком быстры, опасны, а моя жизнь довольно ценна для того, кто собирается вылечить беспомощное маленькое создание. Кутаюсь в пыльный плед, слушаю умиротворяющий стук капель, набирающего обороты, дождя об карниз и через пару-тройку десятков минут засыпаю под природную мелодию…       Вскакиваю резко, больно тукнувшись головой об полку. Ещё рано, почти ночь, но замечая еле заметные лучи рассвета на горизонте, начинаю собираться в дорогу. Свет раннего утра красиво отражается в пустых глазницах мёртвых окон, прямо в осколках разбитого стекла. Дождь не прекращается, напоминая о себе красивым перезвоном снаружи, да небольшой лужей возле распахнутого настежь окна.

***

      Передвижение по крышам — привычное, а оттого и безопасное. Хоть и страх поскользнуться, оставить свою жизнь где-то внизу, на разрушенном асфальте мегаполиса, довольно велик. Одно неверное движение — и нога в старых ботинках поскользнётся, и ты сам окажешься в бесконечной пропасти, оставляя кровавый завтрак в виде останков для голодных мертвецов.       Мои глаза слегка щурятся, когда я замечаю яркий цвет рядом, всего через пару крыш от моего нынешнего местоположения.       Страх медленно стекает дождливыми каплями вниз, по синим головкам васильков, впитываясь в землю.       И, через несколько минут, когда мой ботинок касается земляной крыши, а взгляд ловит движение снизу, где промокают ходячие, в моей ладони оказываются нежные стебельки, которые слегка покачиваются на ветру. Смотрят в душу, заставляя морщиться — отчаяние и пустота заполняют грудную клетку вместо страха и странное беспокойство тут как тут — травит душу сильнейшим ядом.       Прикусываю губу и морщусь до безобразных морщин, делающих меня немногим старше.       Шаг, другой — и снова срываюсь на бег.       Подъезд — привычное за несколько недель безопасное место. Уютное, тёплое и приносящее странные чувства тоски и беспокойства.       Подходя к знакомой двери его личной комнаты, я уловимо дрожу, даже дыхание сбивается. Сердце трепещет в груди. Еле как беру силы, чтобы нажать на ручку и медленно делаю крошечный шаг внутрь…       Улыбка уже привычно заменяет извечную пустоту на лице, даже если глаза ну никак не блестят. Шрамы тревожатся, но как-то всё равно.       Бесстрашно вхожу, а дверь за мной тихо захлопывается, щёлкает замок. Дверь моих ночных кошмаров и страхов, вводит меня в ступор на пару секунд, но я лишь сглатываю слюну и ощущаю солёную кровь — не заметил, как прикусил щёку.       Улыбаюсь лишь шире, нежнее, из-за чего глаза прикрываются, а в носу неприятно покалывает. Щека болит, но ему больнее.       Не могу поверить, представить, что он чувствовал, когда… — Я… Я тебе цветы принёс. Помнишь, я обещал тебе показать васильки? Говорил же — твои глаза полная их копия…       Голос срывается, а губы дрожат. Уже привычно, уже до боли в сердце дрожат руки. Срываюсь, более не притворяюсь — сжимаю куртку на груди. Хочу сесть прямо на пыльный ковёр, да не могу — сжимаюсь, но не могу двигаться.       Ворот куртки мокнет — и не только из-за дождя — я ощущаю, как сознание падает в нескончаемую пропасть. — Они на соседней крыше поросли, представляешь?       А он молчит…       Я знал, что он будет молчать ещё задолго до наших приключений.

***

      Мостовая встречает меня разбитыми машинами, кучкой-другой скелетами, что лежат прямо на холодной земле, используя мох, как вечную, зелёную перину. Возможно, ему бы здесь понравилось…              Многоэтажные дома очередного города, оставленные за спиной, уже не привлекают мой взгляд. Вещей со мной почти нет, потому что уходил налегке, не в силах оставаться там надолго.       Каждый шаг отделяет меня от трупа моего единственного друга, который был моей семьёй. Который позволял мне дышать полной грудью, вдыхать во всю мощь моих лёгких, до упора наслаждаться природой, что больше не сдерживается человечеством.       Паренёк учил, как правильно жить. Не оглядываться назад, думать лишь о будущем. Думать о себе, о себе заботиться и просто… Быть. Даже если в душе — кровавая рана, а останки сердца толком и не похоронены. Оставлены где-то там, за Стеной мечтаний и спрятаны за несколько миль.       Как-то с лёгкостью смешиваюсь с природой, оставляю осколки прошлой жизни за спиной. Лишь нехотя привожу в сравнение то, как похожи мои шаги на еле слышные капли крови.       Кап… Кап… Кап.       Первая капля дождя падает на землю, ударяясь о стальной кузов машины. Небо быстро темнеет, за горизонтом сверкают первые молнии и где-то высоко в небе слышится первый раскат грома.       Дождь медленно нарастает, смывая пребывание в городе последнего, на данный момент, человека. Последнего на многие мили кругом.

***

      Блестящая пластинка таблеток отражает солнечных зайчиков. Они ласково прыгают по старым обоям, то и дело задерживаясь на зелёных отростках плюща, покрывающего почти всю часть разрушенной стены напротив кровати. Старая, деревянная тумбочка, почти покосившаяся от времени привлекает внимание глупым и аляпистым стаканом с уже изрядно зацветшей водой. Сколотый край — единственная неидеальная часть. Окно разбитое напрочь, из-за чего в комнату залетают маленькие капли дождя, оседая на деревянном полу, на ковре, что поела моль и ветхость. Коричневые шторы слегка колышутся, пытаясь незаметно выскользнуть на улицу.       А посередине кровати, на бежевых простынях и тёплом покрывале лежит человек. Глаза прикрыты, а короткие волосы незаметно двигаются вместе с порывами ветра. На груди лежат два ярких василька, окрашенных в красный, бережно сжатые в ледяных пальцах спящего.       Кап…       С покрывала стекает алая капля и с громким шумом опускается на пыльный пол. Уже образовалась целая лужа, к которой стремительно присоединяются дождливые капли.       Из шеи всё так же торчит заточка.