It's always most

В одном далеком королевстве жил молодой принц по имени Хару. Он был наследником великого королевского рода, а его родители — король и королева — правили обширными землями с величественным замком, возвышающимся на фоне темных лесов и гор. Несмотря на роскошь своей жизни и положение в обществе, Хару был человеком необычайно задумчивым и поглощенным миром идей. С детства его тянуло к классической литературе, к древним мифам и историям, в которых встречались чудовища и сверхъестественные существа. Он часами мог сидеть в библиотеке замка, погружаясь в страницы старинных книг. Особенно его интересовали истории о вампирах — кровожадных созданиях, скрывающихся в ночи, и о древних пророчествах, что предвещали их возвращение. Вампиры, по рассказам старейшин и в ухо шептали магистры пророчеств, были не просто мифами, а реальной угрозой для королевства, которое когда-то было охвачено их темными силами. Но сейчас, как утверждали, они исчезли, став частью старых легенд. Однако Хару, чувствуя, как зреет что-то странное в его душе, не мог избавиться от мысли, что эти существа всё-таки существуют где-то в тени — и, возможно, ждут момента, чтобы снова шагнуть в мир людей. Его интерес к вампирам не был просто увлечением. Он писал стихи о ночных туманах, о таинственных исчезновениях и о существах, что могут ходить среди людей, скрываясь под личинами. Его слова были полны тоски и загадки, что-то словно тянуло его в мир, где смерть и жизнь переплетаются в вечном танце. Он писал не только для себя, но и для того, чтобы понять, кто же он сам на самом деле. Каждое утро, просыпаясь в своём величественном замке, Хару ощущал, как в его сердце угнездился вопрос: что если вампиры — это не просто выдумка? Что если одна из легенд, переданных через поколения, окажется правдой, и он, принц, станет тем, кто столкнется с темной стороной мира, которую не могут понять простые смертные? Отец и мать, занятые своими обязанностями и делами королевства, не обращали особого внимания на увлечения сына. Но Хару был решителен. Он знал, что его жизнь, возможно, повлияет на судьбу всего королевства, и в его руках будет ключ к разгадке той тайны, которая скрывается в глубинах древних текстов. Пока же принц продолжал свой путь в поисках знаний, не подозревая, что однажды его интерес к мифам и старинным пророчествам приведет его к столкновению с силами, которые он даже не мог представить. Однажды, поздней осенью, когда холодный ветер выл в каменных коридорах замка, король и королева были вынуждены покинуть свои владения. Их ждала важная встреча с дальними союзниками — путешествие длинное и опасное, но необходимое для королевства. Замок они оставили под присмотром Хару, доверив ему не только власть, но и ответственность за всех слуг, за порядок, за спокойствие стен, что помнили не одно поколение их рода. Хару не выразил ни радости, ни печали. Он знал — теперь несколько дней замок будет принадлежать только ему и тишине. И это казалось почти даром. Ведь никто не помешает ему писать стихи, читать старинные книги и размышлять о вещах, которых, возможно, лучше бы не касаться. Когда наступила первая ночь после отъезда родителей, над замком сгущались тучи. Дождь барабанил по каменным плитам двора, ветер бил в ставни, словно хотел попасть внутрь. Хару сидел в своих покоях, освещённых мягким светом свечей. Перед ним — письменный стол, на котором лежали раскрытая книга, чернильница и чистый лист. Он склонился над бумагой, держа перо в руке, и тихо шептал строки, обдумывая рифмы. Мир снаружи будто растворился, оставив только звук капель и шелест пера. Но вдруг раздался стук. Тихий, глухой — за окном. Хару поднял взгляд, но не придал значения — возможно, птица задела стекло в темноте. Осень принесла ненастье, а за окнами бушевал ливень. Но стук повторился, чуть громче, настойчивей. Принц медленно повернулся к окну, задернутому тяжёлыми тёмными шторами. Он встал, подошёл ближе и раздвинул ткань. За стеклом ничего не было видно — лишь потоки дождя и лёгкий белёсый туман, клубящийся у подножия башни. Ни птицы, ни ветвей, ни следа движения. Хару постоял мгновение, чувствуя, как в груди странно замирает сердце. Потом закрыл шторы и вернулся к столу. Тишина вновь окутала комнату. Лишь пламя свечей дрожало на сквозняке, будто слушало вместе с ним. Хару взял перо, обмакнул в чернила и продолжил писать — строки ложились одна за другой, словно их диктовал кто-то невидимый:

Вино мне опаляет горло, как глотку вурдалака — кровь. Я взял бокал с вином свой снова, Уносит жизнь нечисти вновь.

О, ты, вампир, ты так прекрасен. Ты в темноте своей был слеп. В гробу очнулся, ты ужасен, увидел пред собою склеп.

Вот здесь отец твой похоронен, чуть дальше — мать, жена и дочь. Но ты лишь смерти не преклонен, выходишь в сгнившем теле в ночь.

Он остановился, держа перо в воздухе. В замке было всё так же тихо, но ему вдруг показалось — кто-то стоит за дверью. любопытство, словно он изучал Хару, как редкую книгу, найденную после веков забвения. — Ах, принц… — начал он тихо, и голос его звучал бархатно, будто эхом из дальнего сна. — Есть строки, что зовут к себе тех, кто давно должен был уснуть… Но он не успел договорить. Дверь с грохотом распахнулась, и в покои ворвался один из дворцовых слуг. Лицо его было бледным, глаза расширены, дыхание сбивчивое. — Ваше высочество! — выдохнул он, хватая воздух ртом. — Возле ворот… мы нашли двух слуг… мёртвых… Хару резко повернулся к двери. В тот же миг, словно тень растворилась в воздухе, незнакомца за его письменным столом уже не было. Принц не заметил, когда и как тот исчез — будто его и не существовало вовсе. — Что значит — мёртвых? — холодно спросил Хару, чувствуя, как в груди поднимается тревога. — Они… бледны, как снег, — ответил слуга, глотая воздух. — Из них будто высосали всю кровь… и… и горло разорвано… словно зверь напал, но без следов когтей… В комнате повисла тяжёлая пауза. Пламя свечей дрожало, отражаясь в тёмных глазах принца. — Никого рядом с ними не было? Никто ничего не видел? — спросил он спокойно, почти без эмоций. Слуга замотал головой. — Нет, ваше высочество. Ни следа, ни тени. Хару слегка приподнял бровь, а в голосе его мелькнула едкая ирония: — Что ж… может, мне тогда стоит опросить собак? Может, они что-то видели? Слуга побледнел ещё сильнее. Тон принца прозвучал так холодно и непривычно, что по спине пробежал мороз. — Ваше высочество… — прошептал он, — неужели… неужели древнее пророчество… сбывается? — Глупости, — резко отрезал Хару, хотя сам почувствовал, как сердце сжалось. — Никакие пророчества не сбываются. Я сам предприму меры. Он шагнул к двери и, уже обернувшись, добавил твёрдо: — Всем слугам передай: из замка никому ни шагу. Ни ночью, ни днём. И пусть окна и ворота будут заперты. Слуга низко поклонился и поспешно исчез за дверью, оставив Хару одного в полутёмной комнате. Лишь тогда принц медленно повернулся к письменному столу. Лист с его стихом всё ещё лежал там — но на его краю виднелся свежий след от капли… не чернил. На следующий вечер Хару снова сидел за письменным столом в своей комнате. Комната была освещена лишь тусклым светом свечей, их пламя играло в отражениях тяжёлых деревянных стен. Виноградный сок, смешанный с тающим вином, кристаллизовался в его голове в виде новых строк, новых образов. Принц сосредоточенно перо скользил по бумаге, его мысли витали где-то далеко, но слова, как и прежде, не хотели укладываться в форму. Время для других мыслей не пришло — в его голове было только одно. Отец и мать принца всегда были полными противоположностями. Король был живым воплощением силы и власти, строгий и угрожающий даже своим взглядом. Он был человеком действия — если сказал что-то, немедленно это исполнил, так что никто даже не осмеливался перечить. Под его взглядом все, кто служил в замке, становились подобны слугам на коленях перед господином. Каждый жест, каждая фраза — в его словах была своя железная логика. Всё в этом замке казалось неподвижным и стабильным, как сам король. Мать же, королева, была его полной противоположностью. Излучая свет и тепло, она была той, кто смягчал жесткость отца. Рядом с ним, она выглядела ярким и живым пятном, словно красивая райская птица, что всё время сновала по дворцу, даря людям внимание и заботу. При этом её ясность мыслей и способность поддерживать порядок в королевстве говорили сами за себя — она была женщиной, с которой можно было доверить любую задачу. Однако, несмотря на свои различия, они были идеально слаженной командой. Их союз был тем, что Хару воспринимал как модель для собственного правления. Но, несмотря на всю их силу, принц чувствовал, что, возможно, ему предстоит однажды выбрать путь, который они не ожидали. Не одобряли ни отец, ни мать вмешательства в личные дела сына. Вопреки тому, что в королевской семье было традицией — ранние браки, заранее продуманные союзы и политические альянсы — они предоставили Хару полную свободу выбора, когда речь зашла о будущей жене. Принц не спешил с решением. Его внимание сейчас было сосредоточено на другом — на политике и безопасности их земли. Он всё больше ощущал ответственность за своих людей, его мысли крутились вокруг угрозы, которую надо устранить. Ещё одно — мало кто знал, что у Хару есть слабость, которую он скрывал. Это были винные погреба замка, полные самых изысканных сортов вина, которое привозили из разных уголков королевства и за его пределами. Принц действительно мог часами сидеть в одиночестве в своей комнате, наслаждаясь бокалом вина, которое приносил ему слуга. Но есть и другое. Иногда, когда вечер был особенно тихим и когда одиночество давало ему возможность расслабиться, Хару не стеснялся пить прямо из бутылки, забывая про манеры и изысканность, которая была всегда на виду у гостей и семьи. В такие моменты, казалось, что все его высокие идеалы уходят в сторону, а мир вокруг приобретает уродливые, гротескные формы, словно сам дух вампирской ночи заглянул в его жизнь. Он положил перо на стол, разглядывая написанные строки. Вновь перечитал их, и мысли снова вернулись к поэзии, как к очередной попытке понять то, что терзало его душу. Он взял лист, развернул его и прочитал: Нам дьявол не послал детей своих, извергнул из пучин всем на беду, чтоб мы, всё глядя зверски на чужих, познали, смертные, вампиров красоту... Хару нахмурился. Он резко провёл пером по бумаге, перечеркнув последние строки. — Чёрт… — выругался он тихо. — Написано по идиотски. Какую, к чёрту, красоту?! Рифма, рифма… Одно уродство. Отвратительно. Скривив губы, он отбросил лист в сторону, чувствуя раздражение. Вечер снова тянул его к винным погребам, к тени в его сознании, которая всё время искала ответы в тенях и мифах. Но сейчас, вместо того чтобы растворяться в ночных мыслях, Хару взял новый лист бумаги и попытался снова… Хару сидел при свете свечей в своей спальне. На нём не было ни королевского камзола, ни украшений — лишь простая рубашка, расстёгнутая у ворот, и жилет, снятый и небрежно брошенный на спинку кресла. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля да глухим шумом ветра за окнами. Он устроился за столом, где перед ним лежала небольшая стопка пожелтевших листов, исписанных неразборчивыми строчками. Хару взял верхний лист — чистый, с едва заметным запахом старой бумаги — и задумчиво повертел в пальцах перо. Погрузившись в мысли, он протянул руку к чернильнице, не глядя, и обмакнул перо в тёмную жидкость. Пальцы машинально сделали привычное движение, и он поднёс перо к бумаге. Но стоило лишь кончику коснуться поверхности, как на белом листе расплескалась светло-красная капля. Принц нахмурился. На мгновение он даже не понял, что произошло. Затем, увидев оттенок, совершенно не похожий на привычный цвет чернил, резко отдёрнул руку и раздражённо выругался. — Чёрт… Он откинул перо в сторону, и только теперь понял, в чём дело. Рядом с чернильницей стоял бокал вина — его любимое красное, густое, терпкое. И, задумавшись, Хару попросту перепутал сосуды. Он машинально потянулся за бокалом, но вовремя остановился, вспомнив, что теперь в нём перемешались вино и чернила. С отвращением отдёрнув руку, он снова выругался, на этот раз громче и злее, чем прежде. — Великолепно… теперь даже вино испортил. Пламя свечи качнулось от сквозняка, будто посмеявшись вместе с тенью, что дрогнула по стене. Иногда, когда большие часы с маятником пробивали полночь, Хару сидел в своей уютной спальне при свете свечей. Он писал четверостишия, а порой — пробовал сочинять целые поэмы. Но, перечитывая написанное, лишь морщился, называя всё это безвкусицей и собственной бездарностью. Листы, покрытые торопливыми строками, летели в ящик стола, смятые и забытые. На некоторых из них отпечатались капли чернил, расплывшиеся в тёмные пятна. Именно из-за них Хару раздражённо цокал языком и откладывал перо — до следующего вечера. С детства Хару засиживался в королевской библиотеке, словно проглатывая том за томом. Он вдохновлялся мастерством тех, кто писал до него, и всё больше хотел самому складывать слова в красивые истории. Но, попробовав однажды — понял: обманул себя. Когда говорит вслух — слова льются сами собой, стройные и убедительные; как только берёшь перо — на бумаге рождается какой-то бессмыслица. Как, чёрт возьми, становятся писателями? Тоже ли они дети Дьявола, одарённые адским талантом к высокой прозе? — думал он с горькой усмешкой. Пламя свечи редко дрогнуло от его дыхания; мысли Хару были заняты совсем другим. За последние месяцы чудовища начали переступать старые границы: если раньше кровососы давили лишь на дремучие леса и пустующие хутора, то теперь они перебирались всё ближе к городам, пока не добрались до окраин и не стали угрожать уже самим улицам. Вампиры не щадили никого — ни стариков, ни молодых, ни детей; для них не было разницы, чья кровь течёт в жиле. Ещё несколько месяцев назад Хару перерывал всю библиотеку в поисках знаний о нечисти. В детстве такие книги казались ему занудными — обряды, нелепые заклинания и запылённые описания существ, существующих лишь на словах. Но теперь он выискивал в них практическое: вербена, что жжёт вампирам горло; прямой контакт с серебром; и, конечно, солнце. В душе ему хотелось вонзить серебряный нож в глотку ненасытному созданию, но рука не поднималась — и не от смелости, а от чего-то иного, что он ещё не мог объяснить. С детства Хару засиживался в библиотеке, буквально «проглатывая» книги одну за другой. Он вдохновлялся талантом писателей своего времени и остро ощущал: сам тоже хочет писать. Попробовав — разочаровался. В устной речи слова льются одно за другим, стройные и уверенные; стоит же взять лист — на бумаге рождается непонятный бред. Как, чёрт возьми, становятся писателями? Не дети ли это Дьявола, наделённые адским даром высокой прозы? — думал он с горькой усмешкой. Пламя свечи почти не колыхалось от его дыхания: мысли Хару занимали одно — звери явно расширяли свои владения. Если раньше кровопийцы могли только пугать жителей в дремучих лесах и на окраинах, теперь они постепенно перебирались ближе: с пустующих хуторов на крупные сёла, затем — прямо к городу. Вампиры не щадили никого — ни стариков, ни молодых, ни детей; им было всё равно, чья кровь им попадается. Месяцы назад Хару перерыл библиотеку в поисках знаний о нечисти. Раньше такие книги казались скучными — обряды, странные незвучные заклинания, факты о существах, «существующих лишь на словах». Но теперь он выискивал практическое: вербена, жгущая вампирам горло; непосредственный контакт с серебром; и, конечно, солнце. Душа его требовала мести — хотелось воткнуть серебряный нож прямо в глотку ненасытному врагу, но рука почему-то не поднималась. Ночи в мае становились всё короче — явление, что, похоже, приходилось не по вкусу вампирам. На время всё стихло, и Хару почти осмелился надеяться, что угроза отступила. Он уже подумывал ослабить тревогу и позволить стражникам немного отдыхать, но стоило лишь выдохнуть — и удар пришёл. На этот раз жертвой стал купец: его нашли у порога собственного дома, без единой капли крови в теле. На город обрушилась новая волна паники. Работы на полях встали, улицы опустели. Люди боялись выходить даже днём. Хару вынужден был посылать стражу во все стороны, убеждая народ, что при свете солнца им ничто не грозит, и стоит остерегаться лишь сумерек. — Никого не впускать и никого не выпускать, — говорил он твёрдо. — Если после заката в лагерь стучится человек — забудьте, это не человек. Каким бы ласковым голосом он ни говорил, кем бы он ни был вам при жизни. Так, в постоянном напряжении, закончилась весна, уступив место июню. Хару всё ждал, когда тварь рискнёт ступить на земли королевства. По ночам он сидел у окна, держа наготове серебряный клинок, наблюдая за каждым движением ветвей, что тянулись к башне, как тени из другого мира. Он был аристократом — значит, не имел права говорить, что ему страшно. Но страх был. И не покидал его ни на мгновение. Ему не хотелось встретиться лицом к лицу с существом, способным высосать жизнь за одно дыхание. Ночами сон обходил его стороной. Когда Хару всё же засыпал, снились ему отвратительные, липкие сны. Ложился поздно, а вставал до рассвета — и больше не мог сомкнуть глаз. Он понимал, что не имеет права сбрасывать ответственность ни на отца, ни на мать. Поэтому решил: если не спать, то хотя бы писать. И он писал. Иногда — стихи, иногда — что-то, напоминающее поэмы. Рифмы получались, слова ложились ровно, но всё равно не так, не то, не то самое, что он хотел выразить. Однако привычка въелась в него глубоко — и вот уже полтора месяца каждую ночь Хару корпел над бумагой, словно пытался выгрызть смысл из самого мрака. Хару ещё в десять лет узнал, что вампиры — вовсе не сказка для пугливых детей. Отец рассказал ему об их существовании в самой мягкой форме, стараясь не травмировать ребёнка, но даже этого хватило, чтобы бурная фантазия мальчика нарисовала картины куда страшнее любых легенд. Ночи становились пыткой — юный принц просыпался в холодном поту и, дрожа, тихо прокрадывался в спальню родителей, спасаясь от собственных кошмаров о кровопийцах с горящими глазами. Прошло десять лет. Хару повзрослел и дал себе слово избавиться от этих страхов самым прямым способом — уничтожив тех, кто их породил. И он преуспел. С каждым годом его рука становилась твёрже, а ненависть — холоднее. «Эти твари должны быть уничтожены», — повторял он как молитву. Но даже в самых дерзких мыслях принц не ожидал, что враг осмелится подойти так близко. Известие о смерти конюха ударило по нему, как обухом: вампиры больше не прячутся. Они здесь. Хару сидел, погружённый в тяжёлые мысли, когда пламя свечи вдруг дрогнуло от порыва ветра — и в ту же секунду погасло. Спальня погрузилась в вязкий мрак. Где-то за спиной послышался тихий шорох. Принц резко обернулся — и увидел лишь колыхнувшиеся занавески, тянущиеся к нему, словно чьи-то призрачные руки. — Ну и ветер сегодня, — пробормотал он, чувствуя, как сердце выдает лишний удар. — Погода, очевидно, меняется. Принцу Хару Като было двадцать два, но страх перед неизведанным всё ещё жил где-то глубоко под рёбрами. Он не исчез — лишь затаился, свернувшись кольцами, как ядовитая змея, готовая проснуться при первом шорохе. И вот теперь она зашипела вновь. Ноги налились тяжестью, когда Хару медленно подошёл к окну, чтобы закрыть его. Каждый шаг отзывался в тишине мягким эхом, будто пол сам не желал быть свидетелем. Взгляд тянуло к чёрной бездне за окном, и чем дольше он смотрел, тем сильнее сердце будто забывало, как биться. Страх был тем же — детским, первобытным, тем самым, что прячется под кроватью и шепчет в темноте. Пальцы судорожно вцепились в холодные ставни. Одно движение — и створки захлопнулись, отрезав комнату от ветра. Тяжёлые портьеры осели, воздух стал неподвижным и тёплым. Только тогда Хару почувствовал, как под ногами снова появилась опора, а оцепеневшие пальцы на мгновение согрелись. Он вздрогнул, машинально перехватывая рукоять кинжала и вперяя взгляд в стену. В ожидании — хоть тени, хоть шороха, хоть признака жизни. Но ничего. Абсолютная тишина. И это пугало сильнее, чем если бы за спиной кто-то действительно стоял. Стол со свечой маячил у противоположной стены, но сейчас расстояние до него казалось непреодолимым. Хару застыл у окна, не в силах сделать шаг. Всё вокруг оставалось на месте — кровать, зеркало, шкаф в углу, красный бархатный стул у колонны. Всё вроде бы то же самое. И всё же — будто что-то изменилось. В комнате стояла натянутая, почти звенящая тишина. Неужели принц Като… боится темноты? Мысль сама по себе казалась нелепой. Хару никогда не был трусом — даже тогда, когда ночью с грохотом рухнул с подоконника подсвечник, он лишь раздражённо вздохнул. Но сейчас — нечто иное. Что-то давило изнутри, сжимало грудь холодным, покалывающим клубком тревоги. «Просто выдохни. Пройди к кровати. Всё в порядке». Пальцы Хару машинально перебирали рукоять серебряного клинка. Он даже успел раздражённо подумать, что готов выругать стражу — хоть и не знал, за что именно. «Наверняка где-то упустили тварь… или я просто схожу с ума? — Хару шумно сглотнул, вдохнул, выдохнул. — Не было такого, чтобы я вздрагивал от каждого шороха. Нужно выспаться. Если кто узнает — засмеют». Да, испуг — не более чем тень старых детских снов. Поняв, что тревога беспочвенна, Хару покачал головой и направился к кровати. Сапоги вдруг показались тесными, будто сдавливали пальцы ног. Давили ли раньше? Он оглядел комнату ещё раз — и только убедился, что пора принимать успокоительный настой из трав, как советует придворный лекарь. Принц опёрся ладонями на край кровати и уставился в потолок, различая боковым зрением, как тихо колышутся тяжёлые портьеры. Сквозь их складки пробивался тонкий луч лунного света, ложась на стену бледным, полукруглым пятном. Где-то за дверью гулял ветер, тронувший замковые коридоры. Когда-то все окна в замке были распахнуты настежь. Хару помнил, как мальчишкой сидел в кабинете отца и наблюдал, как солнечные зайчики скачут по полу и стенам. Теперь всё иначе. Теперь, если есть хоть крошечная возможность закрыться от мира — закрывайся. Удар сердца громко застучал в ушах; пальцы соскользнули с расстёгнутой пуговицы рубашки, когда в полуовальном пятне лунного света на чёрной каменной стене возникла тень. Хару сглотнул так резко, что на ладонях на мгновение отказали ощущения, а по спине словно прошла тысяча тупых игл. Высокое тёмное пятно стояло прямо за окном — неподвижное, наглое — и где-то на стекле прозвучал скользящий тон, как коготь, проводящий по холодной поверхности. Принц уставился в ту тень и закрыл глаза, надеясь, что это просто игра крови и света, обман зрения. Шестое чувство, будто предупреждавшее его с самого начала, теперь кричало без слов: опасность не выдумана. Он с трудом опустил руку на рукоять серебряного клинка. Сжатый в кулаке металл дал малую, но ощутимую уверенность: один точный удар — и всё кончится. За портьерами силуэт был лишь смутной высотой и ногами у подоконника; раздвигать ткань не хотелось — страх и любопытство тянули в разные стороны. «Открыл — бей. Всё просто», — пронеслось в голове. Хару встал, ноги под ним подрагивали, но он старался превратить дрожь в злость. «Пусть эта тварь сломается в агонии», — думал он, и в мыслях уже слышалось предвкушение удара. Смертельная агония — слово казалось абсурдным, потому что вампиры и так мертвы; но ему хотелось верить, что нож хоть немного вернёт порядок. Он остановился у окна и, глядя на подоконник, отчётливо разглядел стопу — длинные, неподвижные ноги, словно отцветший манекен у витрины. Тишина вокруг была плотной, как покров: ни ветра, ни шороха, только лёгкое дыхание замка и его собственный пульс. — Не слушать. Не смотреть в глаза. Только бить, — прошептал он себе, чувствуя, как голос дрожит, но намерен быть твердым. — Быстро открыть и бить. Он выпрямился, пытаясь придать словам твёрдость, и, переходя на более грубый, рявкнутый тон, крикнул в темноту: — Если ты меня слышишь, тварь — убирайся отсюда, пока я не вонзил клинок в твои мерзкие рёбра! Ты слышишь меня?! Като рывком раздвинул портьеры, вскинув клинок — и застыл. За стеклом стоял высокий мужчина — не человек, но и не тень. Кожа его была мраморно-белой, почти светящейся в лунном холоде; тёмные, чуть вьющиеся волосы спадали на плечи, а глаза… глаза горели насыщенно-красным, как спелая вишня в королевском саду. Хару захватило дыхание. Он не мог ни пошевелиться, ни вымолвить слова. Что это?.. Кто он? На ветру колыхался длинный, светлый плащ; под ним — чёрная рубашка, тёмные брюки и камень изумрудного цвета, переливающийся на груди в форме креста. Из-под локонов виднелись острые уши — не человеческие, чуть вытянутые, с хищной грацией зверя. Лунный свет играл на блеске клыков, что мелькнули из-под приподнятых в ухмылке губ. Грудь незнакомца оставалась недвижной — ни малейшего дыхания. Он просто стоял, безмолвный, как статуя, и прожигал взглядом принца, словно оценивая его вкус, его хрупкость, его смертность. Как странно, подумал Хару, — смерть от клыков такого существа, наверное, красива. Почти… величественна. Он понял: это гипноз. Иначе не объяснить, почему мышцы отказались слушаться. Пальцы ослабли, и серебряный клинок с тихим, звенящим стуком упал на каменный пол. Страха не осталось. Только холодное, тягучее оцепенение. — Так вот ты какой, — бледные губы незнакомца тронула хищная усмешка. — Принц Като. Хару всё ещё не верил. Не мог. Перед ним был не чудовище из сказок, не исчадие мрака с кровью на губах, а нечто… другое. Слишком красивое, слишком идеальное, чтобы быть порождением тьмы. И всё же — из-за прозрачного стекла к нему тянулась рука цвета снега, длинная, с острыми, почти изящными когтями. Принц не двигался. Он понимал, что знает: стоит открыть окно — и всё кончено. Но в глубине души холодно шепталось — он видит не то, что есть. Перед ним — не человек. И не красота. Перед ним — смерть. Кровопийца медленно опустился на колени прямо на подоконнике, оказываясь теперь на уровне глаз принца. Хару не мог отвести взгляда. Всё, что он когда-либо слышал о вампирах — бледные лица, впалые щёки, мутные глаза, дрожащие от жажды губы, звериные рыки — рассыпалось в прах. Перед ним не было чудовища. Ни тлена, ни уродства. Только пугающая красота, чуждая человеческой природе, словно сам мрак решил стать прекрасным. — Впустишь меня? — произнёс гость негромко, певуче, и этот голос будто дрогнул в самой груди Хару. Мягкий, обволакивающий, он почти звал, почти обещал. Коготь нежно постучал по стеклу. Тонкий звук вонзился в сознание, и рука принца, сама того не замечая, уже тянулась к засову. Но разум, словно ошпаренный, взорвался тревогой. Хару резко дёрнул руку назад и отступил. — Убирайся прочь, исчадие Ада, — тихо, но твёрдо прошипел он, поднимая клинок. — Как невежливо со стороны принца выгонять гостя, — лениво протянул вампир, усаживаясь боком, так что свет луны мягко очертил его профиль. Красные, как расплавленные рубины, глаза горели в темноте. На безоблачном небе звёзды казались слишком далёкими, и Хару подумалось: если бы ребёнок увидел сейчас это зрелище — фигуру чёрного незнакомца в окне — он бы не закричал, а просто оцепенел. — Не впустишь? — повторил вампир. — Не впущу, — отчеканил Хару, шагнув ближе. — Прочь, говорю. Изыди, мразь. — Как гру-убо, — протянул тот с лёгкой усмешкой, не двигаясь. И всё же, вопреки всему, в его облике не было звериной агрессии. Он не рычал, не бросался на стекло — напротив, выглядел почти… спокойно. Словно человек, пришедший поговорить. Молчание повисло между ними, вязкое и тягучее. — Зачем ты здесь? — наконец спросил Хару, не встречаясь с ним взглядом. — Что тебе нужно? — Хотел взглянуть на знаменитого принца Като, — отозвался тот, глядя прямо на него. — Говорят, под твоим именем действуют охотники, вырезающие целые семьи моих собратьев. Я хотел убедиться, что ты действительно существуешь. — Молчать, — холодно бросил принц, кулаком ударив по камню подоконника. — Как ты сюда проник? Это охраняемая территория! — Охраняемая кем, принц? — его голос стал чуть ниже, вкрадчивее. — Я шёл чуть ли не через главный вход. Никого не встретил. — Ты лжёшь, — прошипел Като, и клинок в его руке дрогнул. — Такие, как ты, не умеют говорить правду. Отвечай, как ты сюда попал! Вампир чуть прищурился, вытянул руку вперёд и разглядел свои длинные пальцы, словно речь шла не о принце, а о чём-то незначительном. — Если я расскажу, — сказал он почти с ленивой усталостью, — то больше не смогу прийти. А мне бы не хотелось терять дорогу к такому интересному месту. — И не появишься тут больше. Убирайся! — Хару вырывает слова; гнев уже не тот, что сковывает тело, а киношно-нарочитый, для вида, чтобы самому поверить в свою смелость. — А если не уйду? — голос вампира безмятежно играет в темных нотах. – Что сделаешь? — Мне ничего не стоит позвать охрану. С серебром, факелами и вербеной. — Като щёлкает холодной угрозой, и в словах слышится больше показной решимости, чем уверенности. — У, как страшно… — усмехается тот, сгибая ногу и положив руку на колено. Он поворачивается, смотрит на принца с лёгкой любопытной усмешкой. — Может, ещё и солнце вызовешь? Пошаманишь? — Проваливай к чёрту! — не выдерживает Хару. Он срывается с места, спрыгивает с подоконника и рычит: — Чтобы здесь ни ногой! — Какой ужас, — тянет вампир, совершенно не шевеляясь. — Ты и слуг позвал… — Что? — Хару моргает. В эту секунду двери спальни распахиваются — ввалившаяся стража и слуги в ночных рубахах заполняют комнату. Хару вздрагивает, оборачивается — и у окна уже никого нет. Как? Как могла тварь исчезнуть так быстро? — Милорд! — в лице цирюльника мерцает растерянность; он держит подсвечник, пламя его свечи пляшет. — Вы кричали? — Я?.. — Като смущённо отводит взгляд от окна. Мысль о том, что он только что беседовал с персонажем, который мог быть и не человеком, кажется себе почти безумной. Лучше сказать, что приснилось. — Нет, не кричал. — Но мы слышали… — начинает один из слуг. — Наверное, приснился дурной сон, — неловко улыбается принц и потянув портьеры, как будто хочет ещё раз отрезать мир от той ночной встречи. — Встал, окно прикрыл — прохладно было. — Милорд, вас точно ничто не беспокоит? — осторожно спрашивает стражник. — Всё в порядке, — Като качает головой. Он поворачивается к собравшимся и, чуть улыбнувшись, распоряжается: — Всё, свободны. Толпа, переговариваясь, выходит и закрывает дверь. Хару позволяет себе долгий, шумный вдох: они не заметили клинок, лежавший на каменном полу — отблески свечи не упали на металл. Судьба, удача, или чей-то покров — он не знает. Он без сил падает на кровать, раскидывая руки. Пружины принимают тело, мягкость поглощает усталость. Сердце бьётся медленно, глухо; страха будто нет, но тянет неудовлетворённый гнев, как будто обещание осталось невыполненным. — Если это существо снова явится завтра… — Хару сжимает рукоять клинка, прижимая его рядом с собой, — я убью его. На следующий день. — Но, милорд, прошлой ночью было тихо, — заметил начальник стражи, вызванный на ковёр. Хару старался не выдать правды, отворачиваясь к окну. — Тихо было — и что из того? — холодно ответил он. — Один спокойный вечер ничего не доказывает. Сегодня ничего, завтра ничего — а послезавтра одна тварь разнесёт всю стражу. Вы этого ждёте? Он сжал чёрные пряди у затылка так сильно, что почувствовал боль. Внутри всё горело: «Вырву этому подлецу клыки, когда вонзю клинок между рёбер, и повешу их у себя на шее как трофей. Пусть ещё рассказывает о жалости к своим собратьям, чертова отродь!» — думал Хару, заставляя себя выглядеть собранно. В этот раз бокал с вином стоял в стороне от чернильницы, и принц пил спокойно — тёмно-алая жидкость ласкала горло, стекающая тонкой дорожкой от уголка губ. Страха не чувствовалось; мысли же роились, словно рои ос. Он уже смирился с тем, что вампир не тот урод, о котором он фантазировал в детстве: отец описывал их взвешенно, а воображение рисовало рваную пасть и клыки во весь рот. На деле же перед ним оказался почти благородный мужчина — и это ещё сильнее злило Хару. «Впущу — а затем вонзю клинок», — мелькнула в голове глупая, жестокая мысль. Он сидел, отрешённый от мира, прислушиваясь к замку. В коридоре гулял ветер, в комнате тихо шелестели шторы. Небо оставалось тяжёлым и покрытым тучами; луна то появлялась, то снова укрывалась за толстой пелёнкой облаков. И как только свет вдруг застыл причудливым серебристым узором — Хару понял: гость пришёл вновь За окном он оказался на том же месте: безмолвный, словно и не уходил. Принц не задвинул портьеры; клинок сжал за спиной. — Наконец настал час, — беззлобно улыбнулся вампир, демонстрируя клыки. — Когда я вижу Вас. — Угомонись, тварь, — отрезал Хару, касаясь задвинутой ставни. Сквозь щели всё слышно, но пока хозяин не пригласит — вампир не войдёт. Он усмехнулся в ответ. — Впустишь меня, принц? — повторил гость и, к удивлению, распахнул окно, делая приглашательный жест одной рукой, другую скрыв за спиной. — Входи, — коротко бросил Хару и шагнул в сторону, отступая. В этот раз он не сомневался: бить прямо было бы опрометчиво — лучше ударить в спину или плечо. Кровопийца, не теряя вежливости, неловко просунул голову в комнату, затем медленно заполз на подоконник и, словно джентльмен, протянул руку к свободной ладони принца. Хару стоял и не отдергивал руку — если чудовище решит укусить, у него ещё будет шанс. Но вампир сделал не то, чего ожидали песни и страхи: он осторожно коснулся кожи, слегка поцарапав её когтем, притянул руку ближе и поцеловал тыльную сторону ладони. Всё происходило медленно, с какой-то вызывающей манерой, словно отбирая у Хару желание злиться и придавая себе вид истинного светского гостя, а не потрошителя. Его губы были холодны. Когда он отнял руку без намёка на укус, у графа чуть не выпал клинок из ослабевшей руки. Хару стоял сжимая рукоять — внутри бушевала смесь злобы, недоверия и невнятного притяжения — и понимал: игра стала ещё опаснее. — А у тебя тут совсем пусто, принц, — тихо, почти шёпотом произнёс вампир, ступая по каменному полу так бесшумно, что Хару едва слышал шаги. — Гроба не хватает и склепа… Голос его был странным: одновременно слышимый только Хару, словно проникающий прямо в голову, но невоспринимаемый остальными. Принц нахмурился, на мгновение забыв о гневе. Он пытался понять: вампир считает его глупым и доверчивым, или сам Хару слишком доверчив, а может, всё совсем иначе — но пока разобраться не мог. Времени медлить не было. Вампир подошёл к столу, опёрся руками и стал рассматривать разбросанные листки с поэзией Хару. Принц шагал за ним, клинок сжат обеими руками, и мысленно готовил удар. «Не медли, Хару, это твой заклятый враг», — думал он, представляя, как удар серебром по спине разнесёт этого «галантного» гостя. В голове мелькнула мысль: убиваешь не зверя, а человека. «Один удар — и всё закончится». — У тебя красивый почерк, принц, — прозвучало мягко, почти невесомо, и пальцы Хару дрогнули. — Это твои стихи, да? — продолжил вампир, с улыбкой, подбирая слова так, словно учил ребёнка. — Мне понравилось то, что про вампирскую красоту. Ты точно понял мой народ. — Да… мои, — Хару тихо ответил, стараясь не смотреть на глаза кровопийцы. — Рад, что понравилось. Принц прятал клинок за спину и смотрел в пол; он никому не показывал своих стихов, скрывал увлечение искусством, чтобы оставаться «серым» для окружающих. Кашлянул в свободный кулак, а вампир медленно развернулся, словно наслаждаясь моментом. — Пиши ещё, принц. У тебя талант, — произнёс он с лёгкой улыбкой, и Хару с трудом сглотнул, всматриваясь в красные глаза. Он никогда не видел его так близко. На мгновение в голове мелькнуло сомнение: вся эта красивая внешность — лишь маска, а вот сейчас он скривится, клюнет клыками в шею, и завтра слуги найдут тело. — Приятно слышать, — сухо сказал Хару, отворачиваясь и отшагивая спиной. Вампир улыбнулся, осмотрел комнату и снова подошёл к окну. — Уже уходишь? — спросил принц, подбирая слова, чтобы не показать напряжение. — Мне нельзя задерживаться в чужом мире, — спокойно ответил вампир, оборачиваясь на Хару, пока тот задвигал портьеры. Хару вдруг что-то вспомнив, вздергивает брови и спрашивает. — Постой… Скажи, как твоё имя? – спросил он будто это было так важно. Но ведь за всё время что упырь здесь появлялся, Хару ни раз не слышал его имени. Было интересно. Какие имена дают вампирам? — Руи. Моё имя Руи, принц, — ответил тот спокойно. — И твоё восьмистишие, кстати, неплохо. Хару кивнул, неловко потирая шею и глядя в сторону. Он всё ещё не мог поверить: перед ним стоит тот самый ужасный, кровожадный убийца, которого легенды рисовали как безжалостного хищника. Тот, кто высасывает кровь у невинных, бросая трупы гнить, — и вот он сидит перед ним, почти… человечный? Вдруг вампир, присев на колено, медленно наклонился к принцу. Хару отведя взгляд, чувствует лёгкое прикосновение чужих губ к своей щеке, почти невесомо. И шёпотом, тихо: — И не думай, что я не знал про твой клинок за спиной. — Что?.. — Хару вздрагивает и оборачивается — никого нет. Окно пустое, лишь шторы медленно колышутся от ночного ветра.