Моё последнее воплощение

      Как же он ненавидел свои холодные руки.       Как же он ненавидел то, что не мог отогреть эти дорогие ему круглые щёки, хотя прижимал ладони всё сильнее и сильнее. В ямочках век и рядом с губами скопились солёные озерца его, Сяо Чжаня, слёз, и в неясном свете светлячков казалось, что белая кожа поблескивала. Может быть?.. Всё-таки, может быть?       Сяо Чжань корил себя.       Как он мог его отпустить? Как только посмел его отпустить? Ведь каждый гуев раз, когда приходило время, он ощущал дыхание смерти, исходящее от Ван Ибо, и снова, снова ничего не сделал. Не остановил. Не спас.       Их горла вырвался крик.       Да.       Единственное, что он мог делать, это кричать. От боли. От любви.       Небеса, как же он любил этого человека. С новым воплощением он раз за разом влюблялся всё сильнее, и лишь однажды попробовал избежать ужасной участи проклятья, ни при каких условиях не позволяя им встретиться, и впал в долгую-долгую спячку. Только где он теперь?       Ван Ибо всё больше холодел, и даже восемь лисьих хвостов никак не могли его отогреть. Сяо Чжань взвыл и затряс его за плечи.       – Ибо, пожалуйста, пожалуйста, проснись? Ты меня слышал? Ты слышал, что я тебе сказал, когда назвал тебя своей семьёй? Почему ты снова меня оставляешь? Ты не должен уходить, не должен. Ван Ибо… очнись, пожалуйста, очнись.       Ван Ибо не слышал. И не отвечал. Потому что умер.       Сяо Чжань зажмурился. Крепко. До боли в опухших веках.       Новый виток перерождения мог занять несколько столетий, тысячелетий.       Он знал, что ему придётся прожить их все, год за годом, выстрадывая каждый свой вдох. Потому что он-то не мог умереть. Не мог последовать за Ван Ибо, как бы этого безумно не хотел.       Он наклонился.       Поцеловал того в лоб.       Черты лица Сяо Чжаня исказились от душевной раны.       Он ещё ни разу не целовал Ван Ибо в этом воплощении, потому что боялся его касаться, потому что по-своему пытался предотвратить неизбежное. Может быть, если бы Ван Ибо его не полюбил, он бы остался жив?       Но несмотря на всю его холодность и отстранённость, Ван Ибо его полюбил. Всем сердцем полюбил. И от этого его лисья душа, которая должна быть холодной, будто его кожа, рвалась на части. Болело. Как же в груди болело.       Сяо Чжань замер над Ван Ибо, все ещё касаясь холодными губами холодного лба. Он знал, что до этого его тело источало тепло, настоящий, почти человеческий жар, но только из-за того, что прежде в этом мире был Ван Ибо, его Ван Ибо, его пылающее сердце. А теперь его не стало…       Он не понимал, насколько много, оказывается, в нём осталось силы, когда получилось встать. Сяо Чжань качнулся, завалился на стол, сметая все драгоценные камни, которые с таким трепетом искал и исследовал его человек, и со злостью стёр слёзы с глаз.       «Нельзя. Нельзя, гуи подери».       Он подхватил Ван Ибо на руки.       Ван Ибо перед тем, как закрыть глаза, просил его уйти, позволить его брату завершить начатое, но Сяо Чжань знал. Никто не придёт. Никогда больше сюда никто не придёт.       А Ван Ибо должен был обрести покой.       У него хватило выдержки найти лопату и начать копать. Наверняка Ван Ибо не понравилось бы выбранное место: он бы предпочёл степь, там, где по-настоящему жил, где мог быть собой. Однако у Сяо Чжаня бы попросту не хватило духа туда добраться. Хотелось уснуть. Снова обратиться камнем и заснуть до следующего перерождения.       А он всё копал. Земля не кончалась.       В какой-то момент он сам опустился в яму и стал разгребать землю руками. Раньше он слышал, что работа с почвой и растениями позволяет отпустить боль. Он глубже погружал руки, загребал комья, и легче ему не становилось. Только та никак не стихала, и с любым воплощением Ван Ибо разрасталась, пока в конце концов не стала самим Сяо Чжанем.       Он ударил землю кулаком. Со всей силы ударил. Поскользнулся коленом и растянулся на дне ямы, упираясь лицом в грязь. Его хвосты заметались, и сухая земля сверху осыпалась ему на голову.       Он не мог. Просто не мог. Какой раз он рыл уже могилу? Какой раз хоронил Ван Ибо?       «Я… это я хочу умереть».       Проклятье сдавило горло. Ни выдохнуть, ни вдохнуть. Сяо Чжань проживал все чувства Ван Ибо в его последние минуты, когда не хватало воздуха из-за пробитого лёгкого. И он не сопротивлялся, лишь перевернулся на бок и свернулся кольцом. Если бы он мог засыпать себя здесь вместе с Ван Ибо… Если бы он мог.       Сяо Чжань прикрыл глаза, практически наслаждаясь пустотой внутри. Так ему было и надо. Пусть весь мир поблекнет, пусть весь мир умрёт вместе с ним.       Он был виноват, всегда виноват, во всём виноват. Что в той далёкой жизни, когда он был всего лишь глупым маленьким лисёнком, и потом, когда уже стал хули-цзин. Он всегда недостаточно заботился о Ван Ибо, о его крошечном и добром Ван Ибо.       И всё же слёзы снова ринулись каплями из-под ресниц, омывая лицо. Хотелось протянуть руку, коснуться Ван Ибо, ещё тёплого, нежного, смеющегося.       Сяо Чжань хрипло всхлипнул и сел.       Он сел на постели, тяжело дыша. Грудь ломило от страха, нет, настоящего ужаса, и Сяо Чжань попытался закричать, но не издал и звука.       Горло саднило.       Хотелось пить.       Сяо Чжань провёл по мокрым волосам и испуганно замер. Он уложил и вторую руку на голову, двигая их попеременно до самой макушки, ощупывая каждый цунь.       Он загнанно задышал и, обычно, когда он был в панике, его хвосты тоже хаотично шевелились, хлестали его по бёдрам, но за всё время пробуждение он не ощутил ни одного удара. Хвостов он тоже не нащупал, как и ушей. Сердце как сумасшедшее колотилось под рёбрами, когда он попытался наладить ритм дыхания, но всё чаще срывался во всхлипы. Он не видел ни зги, вокруг была только темнота, которую он до этого никогда не боялся, потому что видел в ней как днём. Пульс забился в висках, набатом заглушая звуки.       И вдруг зазвучал голос.       – Ты ляжешь уже или нет? – недовольно произнёс он. Родной голос, знакомый голос. Ван Ибо! – Иди сюда, нам завтра рано вставать.       Его обхватили за талию и потянули на себя, и Сяо Чжань был слишком напуган, чтобы сопротивляться. Он практически упал на Ван Ибо, и тот закряхтел, бубня о том, какие гэгэ у него тяжёлые.       Сяо Чжань молчал. Закрывал рот ладонью и молчал.       – Всё… в порядке? – уточнил Ван Ибо, когда он не отреагировал на очевидную шутку, и тёплые ладони проходятся по лицу Сяо Чжаня, стирая слёзы. – Ты… тебе приснился кошмар?       Сяо Чжань отчаянно мотнул головой. Нет, ему не снился кошмар, наоборот, ему прямо сейчас видится прекрасный сон, где Ван Ибо был живым. Где Ван Ибо может его обнять, прижать к себе и погладить по голове, как маленького.       – Ты вспомнил, да? – прошептал тот ему на ухо, и Сяо Чжань задрожал.       – Вспомнил что?       – Свою прежнюю жизнь.       Сяо Чжань вскинулся, случайно ударился лбом о подбородок Ван Ибо, и тот ойкнул. Но у Сяо Чжаня не было времени того утешать. Он желал слышать его, просто слышать, пока ему дали такую возможность.       «Прости меня за эгоизм, Ибо».       – У меня только одна жизнь.       – Ты просто не знаешь, – горько рассмеялся Ван Ибо, снова его прижимая к себе, целуя его в макушку, там, где не было лисьих ушей. – Сейчас 2025 год, гэ, мы в Пекине, в столице Китая, у нас своя квартира, а ещё и ты, и я, как бы так сказать, ну, мы звезды шоу-бизнеса?       Сяо Чжань ничего из сказанного так и не понял. 2025 год? Пекин? И какие ещё такие звезды, они же были не в космосе! Или, всё же, он вдруг оказался в космосе?       – Я попросил проклятье нас отпустить, – у Сяо Чжаня от этих слов встал дыбом каждый волосок.– Я мог вернуться к тебе, мы могли бы прожить ещё несколько лет до следующего витка, но я попросил проклятье забрать мою жизнь. В обмен на нашу свободу. И оно согласилось. Гэ, ты понимаешь? Ты больше не хули-цзин, ты больше не должен страдать один. У тебя есть я. Слышишь? У тебя есть я!       Сяо Чжань не поверил ни единому слову. Этого не могло быть, проклятье не могло так легко спасть… Или могло?       – Кусочек проклятья, что жил во мне, простил меня. И тебя простил. Простил нас обоих. Он пожелал нам счастья, чтобы мы находили друг друга в других жизнях без боли. Сяо Чжань, в той, последней жизни, которую ты помнишь, я так и не сказал тебе этого. Но я скажу это сейчас. Я люблю тебя, Сяо Чжань. Я люблю тебя.       Ван Ибо забросил на него ногу, чтобы придвинуть ещё ближе, обнял за шею, чуть ли не душа, и замурлыкал какую-то песню, которая Сяо Чжаню показалась знакомой.       Он так устал. Он закрыл глаза, наслаждаясь теплом Ван Ибо. Завтра. Он подумает обо всём завтра, если то наступит.       А пока эти минуты он просто хотел жить.