я выжил, но я не жив

Горячим скальпелем в его голове было вырезано «я хочу выжить». Я хочу услышать голос Гвен, я хочу выбраться отсюда, я хочу жить, я хочу сбежать отсюда. Финни просыпается от кошмара, ему снится этот подвал, он выжил — но жив ли он? Его горло сводит от боли. Сигарета жжёт ему горло и мир, такой резкий и грубый — смягчается, немеет, становится нежным и мягким. Финни хочет видеть мир таким постоянно, чувствовать как горький вкус на языке спасает его от слёз, тех, что он уже выплакал тысячу раз и тех, которые всё ещё внутри. Его сердце. Оно остановилось, когда в трубке послышался голос Робина. Когда чуть хриплый мягкий голос его лучшего друга говорил что он должен выжить. Что нужно сделать выпад назад, вперёд, ударить. И так до бесконечности. До одури. Это было больно, это было так громко, так щемяще. Его руки. Они стали сильнее и его костяшки ободраны, часто окровавлены. Он больше не брезгует драками. Он больше не боится крови, визгов толпы, чьего-то плача у себя под ногами. Больше нет. Его не волнуют ни мольбы о пощаде, ни слова о том, что это была лишь шутка. Это не было шуткой. Будь это шуткой, руки Финни не каменели от холода на улице. Будь это всё блядской шуткой, его руки не тряслись бы каждый раз, когда слышится телефонный звонок. Его глаза. Они покраснели — от слёз или от холода, не понятно. Они видели так много, что иногда ему хотелось лишиться зрения. Чтобы не видеть стены, которые отдалённо напоминали ему те самые стены, чтобы матрац — это так глупо звучит — был для него невидим. Он хочет чтобы его глаза провалились внутрь, чтобы никогда и нигде больше не видеть людей, похожих на Робина. Чтобы никогда больше не видеть. Его волосы. Они всё те же, та же длина, та же укладка, тот же цвет. Он стрижёт их, волосы не хранят воспоминания, не в его случае. Его причёска — они хранит. Было тогда что-то хорошее, Робин говорил ему, что его причёска выглядит неплохо. Что он с ней милый. Поэтому он стрижётся именно так. Он хочет быть таким, каким Робин его запомнил, но, вот незадача, во всём остальном он кардинально изменился. Его губы. Они почти не улыбаются. Его губы покусаны, холодны, измождены, одиноки. Эти губы умеют лишь безжизненно, просто омерзительно неточно, кривиться в подобии улыбки. Они открываются лишь для того, чтобы выплюнуть обзывательство, кричать что есть мочи, но никак не для того, чтобы улыбаться. Его жизнь. Она разрушена, он стоит на осколках голыми ступнями, чувствуя лишь безжизненных холод бетона кожей, всем своим существом и пытается — изо всех сил — больше не плакать. Быть сильнее, быть таким, каким Робин видел его. Он хотел оправдать его надежды, хочет, чтобы тот им гордился. Гордился там. Далеко-далеко, в месте, где нет боли, плохих воспоминаний и страха, что жизнь — трата времени. Там тепло и там руки не становятся деревянными, когда Финни кажется, что он видит знакомые черты в других парнях. Видит чем-то похожих на Робина девушек. Боевых, с бурлящей кровью с горящим взглядом. Но они — не Робин. Не те, из-за которого он выжил. Благодаря которому не сдался. Не те, по кому он лил слёзы, жгучие, безудержные, сильнее чем его сердцебиение. Его слёзы были сильнее и ярче его самого. Робин. Имя отпечаталась на языке, отзываясь в сигаретах. Резких, сжимающих, пьянящих — они тоже помогали. Не так как Робин, но благодаря им Финни выживал. Финни надеялся, что когда-нибудь он сможет забыть Робина. Он надеялся, что проживёт хорошую жизнь, что сможет полюбить кого-то другого, кого-то, кто не Робин — и всё же. Робин хотел бы, чтобы он забыл его. Финни чувствует это — непонятно как и чем именно, точно уж не сердцем, оно у него уже давно ничего не чувствует, но точно чувствует. Всем понемногу. Своими волосами, когда ветер холодит кожу, своими пальцами, когда страница книги греет кожу, своими глазами, когда солнце — жгуче-яркое, одаривает его теплом. Он чувствовал это ногами, когда о них тёрлась дворовая кошка, которая кроме него никого к себе не подпускала. Он чувствовал это языком, когда сигарета опускалась ниже и когда он чувствовал её вкус. Он чувствовал Робина и не мог объяснить это. Робин обнимал его лучами солнца, он ворошил его волосы ладонями-ветрами. Он целовал его глаза, когда фонари магазинов звали его зайти внутрь погреться. Он был рядом, грел его одеялом, которое, как был уверен Финни, не было таким тёплым, он говорил им по радио, обещая только хороший прогноз, он смеялся, когда кто-то рядом с Блейком заливался смехом. Он был рядом. Он был. Финни знал это. Он знал это так же точно, как свои волосы, как своё лицо, как-то, что всё это — его поганая проигранная жизнь. Он знал это, потому что Робин всегда был рядом. Тогда и сейчас — рядом, ближе чем дозволено, ближе, чем сам Финни осмеливался быть. А Робин был близко — так, будто его ладонь вот-вот коснётся плеча Финни, что его губы, мягкие нежные, расплывутся в улыбке, а его голос, всё такой же детский, скажет Финни, что курить вредно. Что Финни так вырос, что он так изменился — но в этом «ты изменился», будет лишь добродушная шутка. Конечно, как же иначе — прошло четыре года, а Финни всё ещё боится звонков и не хочет говорить ни с кем, кроме сестры и изредка — отца. Но при этом он вырос, стал крепче, его лицо изменилось, но Робин говорил бы о другом, он говорил бы о его внутреннем, о том, что умерло в нём в тот день, когда он ступал по ступенькам. Он говорил бы о том, что Финни силён — Блейк бы не верил в это, потому что нет, он слаб — что он молодец. Его Робин. Он не вернётся, он больше не дышит, его улыбка — ярче солнца, теплее огня — больше не видна для Финни, Робин мёртв. Это нормально. Так бывает. Робин больше не ходит с ним в школу, Робин больше не дерётся за него, поэтому Финни делает это сам, потому что Робин хотел бы этого. Робин. Как много в одном этом имени, сколько шёпота, глухой, сбивчивой мольбы. Это неправда, неправда, неправда. Вот что у него на языке, не только сигарета. Не только. Он тушит сигарету и прикрывает глаза. Мороз ласкает его кожу. Его рот приоткрыт. Ареллано здесь, он знает это и сейчас губы Робина касаются его собственных этими снежинками. Нежно и незаметно. Как и всё, до этого. Как и всё в будущем. Финни улыбается. Получается, конечно, лишь кривое подобие.