Последняя станция

Минуты неистово летят стрелой пока подсвеченное табло станции пытается запечатлеть верное время. По рельсам, ревя и гудя, мчится, загруженный пассажирами, электропоезд. Октябрьский холодный ветер поднимал опавшие рыжеватые листья вместе с городской пылью. Прохожие сменяли друг друга, получше укутываясь в свои вязаные шарфы. И только один Хакуджи стоял неподвижно на остановочной платформе, наблюдая за подрагившими проводами над путями. Это может показаться странным, но парень мало чего помнит из сегодняшнего дня. Вспомнил ненавистное одинокое утро: пустую форфоровую кружку, настежь открытую форточку, запах алкоголя на всю квартиру, осколки разбитого зеркала в душной ванной комнате и груда дорогущих лекарств, которые уже никогда не будут использованы по назначению. Помнит, как он рвал горло своим истошным криком. Помнит, как несли его ноги навстречу железнодорожным путям. А дальше пустота... Сейчас сердце не отбивало бешеную трель, клыки не обнажались при оскале, а окровавленные костяшки больше не пульсировали противной болью. Юноша не чувствует ни боли, ни гнева, ни радости. Озираясь, Хакуджи вдыхал сквозь зубы холодный воздух; он решил дождаться ближайшего экспресса. Может поездка поможет ему вспомнить хоть что-то. Например, зачем он сюда пришёл? Какого было удивление парня, когда он заметил девушку в сарафане с желтыми цветами, одиноко сидевшую на скамье; она, уперевшись руками в коленки, закрыла лицо ладонями. Несмотря на красоту платья, оно никак не спасало от осеннего холода. Позабыв обо всём, что тревожило его ясный и чрезмерно холодный ум, Хакуджи, словно зачарованный, направился в её сторону. Что-то внутри черепной коробки шептало, пело и вопило одновременно: "Она знает, она расскажет...". Юноша подошёл близко, чтобы девушка, не приподнимая головы, почувствовала его присутствие. Не хотелось лишний раз тревожить несчастную. Даже не замечает. Как будто его и вовсе нет. Сев перед ней на колено, Сояма решил ещё раз достучаться до таинственной незнакомки: — Извините, я вам случайно не говорил, куда направяюсь? Тишина. И на второй раз не получилось... Но на третий раз должно сработать! Хакуджи слегка наклонил голову, пытаясь разглядеть сквозь ширму тонких и маленьких женских рук её лицо. Непонятно почему, но девушка казалась ему такой родной и в то же время такой чужой. — Вам не холодно? — спросил Хакуджи шёпотом, еле уловимым среди жухлых листьев и промозглого ветра. Тело напротив оцепенело. Голова наконец-то отлипла от ладоней, широко распахнутые глаза заглядывали парню в самую душу. В розовых незабудках при взгляде на Сояму смешывались грусть и радость, шок и принятие. Девушка, медленно поднявшись со скамьи, отряхнула юбку своего белоснежнего платья и, с детским нескрываемым восторгом, подала парню свою миниатюрную руку; её щёки пылали от смущения вместе с припухлыми губами, которые она поджимала. Лицо Соямы пунцовело с каждой секундой, пока перед ним расцветала, словно нежный, но стойкий к морозам, маленький подснежник. Язык не повернётся назвать это чудесное создание человеком: "человек" — такое противное слово, которое, под гнётом времени, настолько утонуло в гнили, что потеряло всю свою красоту и гордость. Хакуджи перебрал множество слов, которое подошло бы незнакомке; выбрал "нимфа" — воплощение всего прекрасного, что создала природа. Встав с колена, юноша, с такой нежностью, казалось, не свойственной такому человеку, протянул руку в ответ и положил её на миниатюрную ладонь. Потянув парня за сильное запястье, "Нимфа" бросилась бежать. Хакуджи она тянула за собой, иногда оглядывалась через плечо и по-ребячески смеялась, когда видела растерянность в небесно-голубых глазах. Всё осталось позади: вопросы, непривычная пустота, вата в голове. Сояма тоже смеялся. Они, словно безумцы, бежали по станции, не замечая никого и ничто вокруг себя, огибая серые и размытые силуэты в тёплых пальто. Свободные и такие счастливые. Первым прекратил резвиться Хакуджи. От нескончаемого смеха и бега грудь приятно горела внутри, пар из приоткрытых покрасневших губ вздымался к тучам. Оперевшись ладонями о бёдра, парень не переставая смотрел на свою спутницу, пытаясь восстановить дыхание. Девушка завороженно наблюдала за каждым его движением: за тонкими пальцами, упирающимися в ткань синих джинс, за рваными вдохами и подрагивающими розовыми ресницами. Юношу забавлял этот взгляд. Она глядела на него, как на самое неописуемое существо, которое можно рассматривать часами, пытаясь понять — реален ли он или просто плод воображения окончательно отчаявшегося человека. Усмехнувшись про себя, Сояма решил осмотреться вокруг. Они оббежали платформу несколько раз и остановились на правом конце платформы от железнодорожных путей; копьеобразный железный забор ограждал станцию и город, погружённый в туман из-за меланхоличной мороси; недовольные усталые лица, идентичные друг другу, невозмутимо взирали навстречу оледеневшему горизонту. Ни одного укора в их стеклянных глазах Хакуджи, как сильно не старался, не замечал. Странное тягучее чувство вязким дёгтем начало растекаться по венам, наполняя сердце тревогой. Пронзительный крик на другом конце платформы заставил остановить поток мыслей. Выпрямившись, Сояма повернул голову к источнику шума. Столпотворение и неравнодушные зеваки мешали рассмотреть причину столь бурной реакции толпы. Неизвестно почему, юношу туда будто силком тащили; он о другом и думать перестал, настолько сильно хотел увидеть, что же произошло. Надо посмотреть, надо узнать... Тёплое прикосновение к руке вернуло парня к реальности, заставляя обратить внимание на девушку; вцепившись в большую ладонь своими тонкими пальцами, она умоляюще смотрела в глаза парню. Тонкие брови выгнулись. Пухлые девичьи губы подрагивали. Несмотря на то, что она так и не раскрыла рот, её глаза либо говорили, либо же Хакуджи научился понимать её без слов и ощущать, не касаясь. "Пожалуйста, не ходи туда!" — прочитал в зрачках-незабудках Сояма. Её худые плечи крупно дрожали, она боялась. Боялась, что Хакуджи узнает. Замечая опаску девушки, он повернулся всем к ней всем корпусом, взял две маленькие ладони в свои, и, успокаивающе, как позволяла ему жёсткая и дикая натура, сказал: — Не волнуйся, я только глазком гляну и вернусь, — Сояма прижал чужие ладони к своей груди в знак искренности своих слов. Девушка ощущала своими холодными пальцами сквозь слои одежды, как в груди отбивало ритм чужое сердце.— Обещаю. "Моя Нимфа." Последний раз одарив девушку тёплым взглядом, парень уверенно пошёл в сторону толпы, огибая таких же, как и он сам, заинтересованных прохожих. С каждой пройденной секундой скопление людей становилось больше, разрастая в геометрической прогрессии. Лица, в которые Хакуджи взглядывался, были восковые и бледные. Губы сильно скривлены, как погнутые лески. — Мама, а почему все так напуганы? — донесся до Соямы вопрос незнакомого ему мальчика. — Что случилось с тем дядей? — Ничего не случилось! Всё хорошо! — громко восклицала женщина. Возможно, она и была матерью ребёнка. — Пойдём отсюда. Не смотри туда! Она силой повела мальчика за рукав куртки, отвернувшись от места происшествия. Юноша на секунду задержался на ней взглядом: в её глазах читался ужас. Как ни странно, но Сояме было не страшно, когда он встречал в чужих лицах нездоровую бледность. Будто он разучился бояться. Через пару секунд он уже стал частью большого скопления. И неотрывно смотрел. Смотрел на бездыханное человеческое тело: ближайшие от трупа рельсы и одежда были окроплены алой, относительно свежей кровью и его почти естественное положение свидетельствовало о добровольном уходе из жизни. Парень не нашёл устремившимся в никуда стеклянного взгляда. Да и головы не было видно среди ярко-красной жидкости и кусков мяса и костей черепа. По размеру и одежде лежал на земле мужчина. Бедняга бросился под первый попавшийся поезд. Хакуджи, словно магнитом, потянуло в сторону неизвестного трупа; когда он ловко спрыгнул с платформы на пути, то никто даже не заметил; когда он встал почти вплотную к мертвенно-бледной руке, то никто и слова не сказал. Присев на корточки перед обезглавленным телом, он начал осматривать его ещё старательнее. Зачем? Сояма не задавался этим вопросом; он просто смотрел. Первое, что его зацепило – одежда самоубийцы; она была идентична одежде самого Соямы: куртка, слегка грязные джинсы и почти изношенные кроссовки. Те же цвета, тот же размер. Голубые ясные глаза метнулись к обездвиженной правой руке. Одним движением он схватил её за предплечье, приподнял и освободил от оков окровавленной куртки; она была холоднее льда, а на крепком запястье красовалась чёрная татуировка в виде полосы вокруг него. Хакуджи повторил то же самое со своей правой рукой – его запястье было украшено такой же чёрной полосой. — Пропустите! Пропустите работников! — доносился крик где-то рядом с парнем. Безжизненное тело в миг окружили работники станции и действующая охрана. А Хакуджи остался в стороне: находясь среди огромного столпотворения он почувствовал себя чужим. Он вспомнил всё: последние блеклые месяцы жизни отца, его исхудалое лицо, хрупкая надежда юноши, десятки украденных кошельков, очередные ночные вылазки, нули бесконечных долгов и лекарства, которые, сука, не помогали. Казалась, Сояма мог бы бесконечно сбегать от полицейских сирен, скрываться в сырых переулках и возвращаться с новыми синяками на коже и видеть прикованного к постели родителя. Но судьба распорядилась иначе: схватила за короткие крашеные волосы и задрала его голову до острой боли, показывая несправедливость, которая всегда восторжествует. Отца не стало. И, собственно, смысла жизни тоже. Вот и вся история двадцатилетнего Соямы Хакуджи. Мужчина позволил себе вздохнуть полной грудью и развернуться от своего изуродованного тела. Самое худшее уже произошло. Спокойным шагом он к вернулся к своей подруге по несчастью. Незнакомка раздосадованно глядела на него снизу вверх, сжимая пухлые дрожащие губы в линию; тонкие пальцы сцепились на сильном мужском запястье, крепко и нежно удерживая Сояму. — Всё хорошо, правда, — заверил юноша, протягивая ладонь к женскому лицу. Пальцы касались нежной щеки, отметая с розовых незабудок всю тревогу и печаль. — Зато я познакомился с тобой. Девушка в ответ на чужой оптимизм лишь прыснула, одаривая мужчину мягкой улыбкой. "Получается она тоже?" Хакуджи смотрел на неё, не желая узнать страшной правды. Ладно он — безнадёжный преступник, который ничего за свою короткую жизнь не добился. Но она, такая стойкая и юркая, разве могла умереть? Из негативных мыслей мужчину вырвал чужой тонкий голос. — Пойдём, — девушка слегка потянула его в неизвестность, грустно улыбаясь. — Я покажу. Ещё никто и никогда не понимал Хакуджи так ясно. Сояма покорно следовал за ней, не разрывая телесного контакта. Что-то подсказывало ему не делать этого. И не зря. Пройдя к началу станции, туда, где обычно происходит посадка на первый вагон, незнакомка остановилась. Перед ними, словно из ниоткуда, возник широкий одинокий столб, удерживающий высоко над головами провода. Возле серости мужчина заметил увядшие скромные букеты цветов и поблекшую фотографию знакомой ему красавицы. Суровый осенний ветер трепал края бумаги и оставшиеся иссохшие лепестки. Хакуджи задержался взглядом на фотографии живой и беззаботной молодой девушки, потом перевёл взгляд в сторону. Призрак смотрела на своё пожелтевшее изображение с нечитаемым выражением лица. Понимала, что к жизни уже не вернётся. Сколько раз она приходила сюда? Наверное, много и часто. Так часто, что сил оплакивать себя попросту не осталось. Нимфа сцепила свою крохотную ладонь с чужой в замок и сжала так крепко, что костяшки побелели. Сояма уже не видел перед собой той отчаявшейся несчастной, которую час назад встретил среди блеклых людских силуэтов. Воспоминания по крупицам возвращались в его безтелесную оболочку. Да, он уже видел её однажды. Гул проездающих мимо поездов дополнял собой окружающую незазбериху. Вечер закатом ложился на деревья, широкие спины и отдалённо видневшиеся крыши домов. Идеальное время, чтобы затаиться. Хакуджи молча плёсля сзади, не желая вникать в очередной бесполезный диалог. Никогда не станет смешивать личное и профессиональное. Станция в золотом свете сентябрьского солнца казалась янтарной и по-особенному волшебной. Может когда-нибудь она изменит его жизнь навсегда? Юноша так и продолжал бы пребывать в своём хрупком мирке, если бы не громкие возгласы перед собой. — Глядите-ка! — подал голос один из подельников Соямы. — Да тут кто-то с жизнью распрощался. Мужчины начали окружать столб, подобно стервятникам, пока Хакуджи оставался скромным наблюдателем. — Бедняжка, — чересчур жалобно протянул другой знакомый. — Ребят, как думаете, отчего такая милашка померла? Юноша нехотя приподнял ясные голубые глаза. Его подельник не преукрасил — девушка на одинокой фотографии действительно была очень красивой: устремленные вдаль ясные большие глаза, широкая улыбка, длинные тёмно-каштановые волосы и две небольшие ямочки на девичьих щеках идеально дополняли друг друга. — Да, жалко её. Такая симпотная была. — Эй, как думаешь, Такаши, приударил бы за такой? Наверное, в постели она была такой стеснительной! Компания залилась громким отвратным смехом, а Сояма сжал ладони в кулаки, стискивая челюсти. Как же они бесят. — Да всем итак ясно, что Такаши бы с первой встречной переспал, что спрашивать-то? Его бы и бездомная устроила. — Сояма цокнул языком, закатывая драматично глаза и, как ни в чём не бывало, сунул напряжённые кулаки в карманы широких серых, как асфальт, джинс. Остальные мужчины повернулись к нему, сцепившись в его тело оценивающими взглядами. И только ранее упомянутый Такеши скривил свою покрасневшую рожу. — А ты у нас знаток, да, Сояма!? Неужели лишних костей насчитал? — А вы – второго языка? — Хакудши фирменно блеснул ядовитым взглядом на стоящих напротив него мужчин, оголяя небольшие клыки. — Оставьте уже в покое девушку и не оскверняйте память о ней как последние ублюдки. Парень отрешенно тряхнул головой, задержившись помутневшим взглядом на сцепленных пальцах. Чужие костяшки холодели подозрительно быстро. Неожиданно Нимфа крупно задрожала всем телом; она обняла себя маленькими руками за хрупкие плечи. — П-прости, — сквозь стучащие зубы прошептала незнакомка. Сояма не понимал, почему она резко начала извиняться. Да и зачем это? Он молча снял со своих плеч куртку и, не колеблясь ни на секунду, накинул ей свою спутницу. И приобнял за плечи. Розовые незабудки в изумлении раскрылись, когда она обернулась вполоборота к юноше, что стоял сзади неё нерушимой стеной. Тёплые широкие ладони успокаивающим грузом легли поверх куртки на чужие плечи. Эти руки заземляли, не давали упасть и раствориться в своём прошлом; они пуховым одеялом накрыли её с головой своим теплом. И что-то внутри женской груди разбилось от одного простого осознания: она больше не одна в этом мире. Крохотные пальцы накрыли на мужские ладони первым снегом. Наконец она позволит себя наконец отпустить жизнь. Кровь, красная и такая тёплая, медленно сочилась из зияющей груди и спины Нимфы. Алыми ручьями она стекала вниз по телу, по платью, окрашивая жёлтые цветы в тёмно-пурпурный. Она переживала момент своей смерти снова и снова. И только в этот раз она облегчённо улыбалась. Мужчина продолжал сжимать её дрожащее тело в своих руках. Пар, которого ранее не было, поднимался ввысь из маленького приоткрытого рта. "Чувствует себя живой когда вспоминает о своей смерти", — тут же понял Хакуджи, продолжая быть рядом, молча переживая с ней эту боль. Боль. Острая боль от простого кухонного ножа. Юноша пытался выравнивать дрожащее дыхание, но фантомный железный привкус в глотке застыл, проникая всё глубже и глубже в тело. Утреннее, ещё слабое весеннее солнце прогревало уснувший мир. Крохотные птицы щебетали где-то вдали. Как же Коюки хотела, чтобы они перекрикивали приторный голос, преследующий её по пятам. — Коюки, — мужчина в сотый раз пробовал чужое имя на вкус, разрывая его на крошечные куски. — Я устал ждать, моя милая Коюки. Я устал быть тобой забытым... Грудь в панике вздымалась всё чаще при виде обнажённого лезвия в чужой руке. Металл обманчиво прелестно поблёскивал. Знакомый ей мужчина подступал всё ближе. — Я тебя так люблю. Почему же ты так поступаешь со мной? Почему делаешь мне больно!? Коюки отрешенно отступала мелкими шажками. Что делать? Что ей делать!? — Я покажу тебе, как я страдаю... Я заставлю тебя почувствовать мою боль... Холодный пот обвивал всё тело. Никого нет рядом. — Кто-нибудь... Девушка дрожащими губами звала на помощь. Горло сдавило, из-за чего её мольбы выходили хрипами. Никто её не услышит. Она пустилась в бег. Даже ветер не заглушал её мыслей и рваного дыхания. Асфальт будто тянул к ней шершавые руки, замедляя её. Очертания жёлтых лилий на платье истерично ломались. Быстрее! Пожалуйста! Быстрее! Помогите! Быстрее! Кто-нибудь! Она не оборачивалась. Ей было страшно. Она повторяла себе: это неправда! Это страшный сон, кошмар! Он закончится и она проснётся в своей кровати, укрытой пуховым одеялом. Отец вернётся и она кинется ему в объятия. И Коюки сразу станет лучше: потому что она дома, она в безопасности. Но это не сон: лезвие, вонзившееся между лопаток, не снившейся ей кошмар; боль в груди не была вымышленной; алая жидкость, стекающая по груди, настоящая. Ей осталось только кричать: хрипло, слабо, сдавленно. Сжатые в мужском кулаке волосы давили на скальп. И снова удар. В спину. В грудь. Ещё и ещё. Когда всё закончилось она лежала в лужи собственной крови, издавая сиплые звуки. Пальцы холодели стремительно, сухость во рту мешала просить помощи. Ободранная о землю щека слабо пульсировала, отдавая в мозг. Девушка хотела подняться, но тело не слушалось её. Холодно. Как же холодно. Зрение подводило, картина перед глазами расплывалась. Хочется домой. Боль в зияющей груди отходила на второй план. Коюки на миг почувствовала облегчение. Вот сейчас... сейчас она встанет и побежит домой. Сейчас... А дальше... Дальше только тьма. Девушка рвано дышала в чужую тёплую грудь, ловя губами ненужный ей воздух. Всё закончилось, наконец закончилось. Крепкие руки обвивали её, не давая упасть. Коюки с охотой прижималась в ответ ближе, ближе, ближе. И видела, как над её головой пробежала по ровной щеке слеза: такая чистая и одинокая, подаренная девушке. Девушка поглубже зарылась кончиком носа в чужую футболку, слабо улыбнувшись. Она не одна. — Меня зовут Коюки. — А я Хакуджи. Приятно познакомиться, Коюки, — прошептал Сояма, уткнувшись в маленькую макушку. — Взаимно, Хакуджи. Серое небо застилало собой город. Вдали гудел прибывающий поезд. Жизнь текла своим чередом, а люди сменяли друг друга. А блуждающая по земле тьма никогда больше не найдёт две неразлучные души.