Песня угасающего эфира

— Ханна! Ханна! Вставай же, ну! Из-за тебя мы пропустим весь праздник! Голос брата, пронзительный и настойчивый, как жужжание сверчка, ворвался в сознание, разрывая плёнку тяжёлых снов. Ханна с силой зажмурилась, пытаясь уцепиться за остатки сна, за призрачное ощущение материнских рук. — Меллис, успокойся, — пробормотала она, зарываясь лицом в подушку. — Ты ведь знаешь, что мы празднуем День Света аж шесть дней подряд. Всё ты уже успеешь, дай поспать наконец. — Ооо, ну Ханна, ты ведь обещала мне, что пойдёшь сегодня со мной готовить китоплавов к торжеству! Она наконец открыла один глаз. В щель между ставнями пробивался тусклый, серый свет. В Аэрии уже давно не было по-настоящему ярких утр. — Я помню, Меллис, но погляди. Время — шесть утра! Все воздушные порты начинают работать только к восьми. — Я помню, просто ты таааак долго собираешься, поэтому я пришёл заранее! Тем более, бабу уже вовсю готовит завтрак. Фраза «бабу уже вовсю готовит» сработала безотказно. Аромат жареных корнеплодов и свежего хлеба уже просачивался под дверь. С громким стоном Ханна сбросила с себя одеяло. — Ну всё-всё, встаю. Не улетят никуда твои китоплавы. Меллис, победно хрюкнув, выскочил из комнаты. Ханна медленно поднялась и подошла к зеркалу. В нём на неё смотрела худая девочка в белой ночной тунике. Длинные, огненно-рыжие волосы матери беспорядочно торчали в разные стороны. На бледной, усыпанной веснушками коже отпечатались следы беспокойного сна. Но глаза... глаза цвета хейзел, унаследованные от незнакомого отца-нубейла, смотрели на неё с привычной усталой серьёзностью. В них не было ни намёка на крылатую легкость аэриан. Спустя полчаса, приведя себя в более-менее человеческий вид, она вышла в общую комнату. — Меллис, не трогай эти обсидиановые ножики, порежешься! Вот, лучше займись тарелками, — прощебетала хрипловатым голосом бабушка Аурелия. Ханна улыбнулась. Картина была привычной: бабушка у печи, а её брат с озорным блеском в зелёных глазах так и норовил схватить что-нибудь острое. — А вот и я! Что за крик, а драки нет? Меллис опять препирается? Смотри у меня, не смей перечить великой бабу! — Грозно поводя тонким пальчиком у носа мальчишки, возгласила Ханна. Аурелия обернулась. Её почти слепые глаза, казалось, увидели не внучку, а что-то другое, давно утраченное. — Ну что ты, милая. Вовсе нет, — проворчала она, и в её голосе прозвучала знакомая смесь нежности и неизбывной грусти. Меллис, обиженно хрюкнув, наконец закончил с сервировкой, и семья смогла поесть. Завтрак проходил в привычной атмосфере лёгких подначек и ворчания, как вдруг снаружи раздался звонкий голос: — Меллис, Ханна! Вы там? Воздушный порт начинает работу сегодня пораньше, чтобы точно всё успеть. Бежим скорее к китоплавам! — Кажется, прибежала Иллиана, — по губам Аурелии скользнула улыбка. — Бегите скорее на праздник и помогите ребятам-нубейлам. Будьте вежливыми и... подчинительными. Последнее слово бабушка произнесла с особым ударением. Ханна кивнула. Она понимала. Быть бескрылой аэрианкой в мире нубейлов — это уже вызов. --- Выйдя из дома, троица направилась к воздушному порту. Всю дорогу Меллис не затыкался и то и дело весело щебетал себе что-то под нос. Ханна же с мрачным видом оглядывала свой родной город. Она смотрела на золотые узоры, что украшали изящные храмы. Эти места воздвигли жители Аэрии вместе: шумные нубейлы и тихие аэриане собрали свои силы и посвятили храмы великим хранителям. — Ханна, ты выглядишь растеренно, всё в порядке? — Легко, почти невесомо Иллиана коснулась плеча подруги. — Ничего, просто... вспомнила как мы в детстве у Белых водопадов гуляли. Помнишь, каким воздух тогда был? Свежий, лёгкий... а сейчас.. — Натянуто улыбнувшись, выдавила Ханна. —Та перебивает её с теплой но грустной улыбкой, беря девушку под локоть: «Эй, я помню. И пыльные вихри на рынке тоже помню. Не забивай голову. Давай в следующие выходные махнём туда, на Водопады? Как в старые времена». По пути к воздушному порту ребятам повстречалась компания аэриан. Высокий парень с идеальной осанкой преградил им путь. Серебристо-белые волосы, собранные в безупречный хвост, будто сияли на солнце. — Каэлен, — со злостью, медленно по слогам, проговаривает Иллиана. Его взгляд холодно скользнул по Ханне, задерживаясь на её спине, где должны быть крылья. —Ханна Вайлдспринг. Какая... неожиданная встреча. Наш цветок без лепестков решил покинуть свой сад? — почти вежливо проговорил парень. —Каэлен, будь вежлив! Может, она их просто... забыла дома? Или спрятала, чтобы походить на настоящих аэриан? — язвительно хихикая, вмешался Элиан. На слове «настоящих» его голос сделался ещё более омерзительным. —А вы, я смотрю, сегодня без своих летательных аппаратов? Или ваши крылья — это просто для красоты, а ходить вы по-прежнему не умеете? — зло проговорила Иллиана, уперев руки в бока. —Твои слова грубы, как твои руки, землекопка. Мы рождены для неба, а не для грязных дорог, — брезгливо морщась, ответила Серафина. Меллис вмешался, пытаясь разрядить обстановку: —Эй, мы идём на праздник! Может, хватит? —Твоя мать была одной из нас. Её крылья затмевали солнце. Жаль, что её дочь предпочла ползать в пыли, — игнорируя Меллиса, обратился Каэлен к Ханне. Ханна замерла. Не из-за страха, а будто копила в себе тишину, чтобы её ответ прозвучал громче любого крика. Она подняла глаза, и её взгляд хейзел, обычно задумчивый, стал острым, как обсидиановый нож. — Моя мать, — её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, — научила меня смотреть людям в глаза, а не на спину. Видимо, твои родители были не так щедры на уроки. Она сделала шаг вперёд, не опуская взгляда с Каэлена. —И она предпочла «пыль» честности моего отца — высокомерию вроде твоего. И знаешь что? Я горжусь этим выбором. А теперь прошу, пролети с нашего пути. Наступила мёртвая тишина. Даже Элиан на секунду потерял дар речи. Щёки Каэлена покрылись густым багровым румянцем. Он не смог выдержать её взгляд. Сжав кулаки, он с силой оттолкнулся от земли, и взмах его больших крыльев поднял клубы пыли — той самой «пыли», которую он только что презирал, — окутав троицу. Через секунду он и его приспешники были уже в воздухе, удаляясь прочь. — Вау, Ханна... Это было... вау, — выдохнул Меллис. —Видишь? А ты говорила «всё нормально». Да ты его в гроб вогнала одним взглядом! — Иллиана толкнула её легонько в плечо, её глаза сияли. Но Ханна уже не слушала. Адреналин отступал, сменяясь дрожью в коленях. Она сказала это. Вслух. Она встала на защиту памяти своих родителей. — Пошли, — тихо сказала она. — Наши китоплавы ждут. --- Пройдя под огромной аркой, сложенной из плавных, отполированных ветром камней, они вышли на смотровую площадку воздушного порта. И тут... мир изменился. Всё, что было до этого — улочки, храмы, даже ядовитые слова Каэлена — растворилось, словно дымка. Их встретила бездна. Главное чудо — китоплавы. Работа закипела. Иллиана с Меллисом сразу взялись за самые сложные участки. Ханне же досталась задача — очищать кожу гигантов. Она прикоснулась к китопалу, и под ладонью кожа оказалась не холодной, а излучающей ровное, глубокое тепло. Мудрый Аэрион встретил её всепонимающим взглядом. Любопытная Люмина нежно ткнулась мордой в её спину. Озорной Зефир затряс телом и окутал её облачком прохладного тумана. Работа была закончена. Руки Ханны ныли, но на душе было светло и непривычно спокойно. —Ну что, подружилась? — крикнула снизу Иллиана. Ханна обернулась, чтобы ответить, и её взгляд упал на собственную ладонь, прижатую к коже гиганта. И тут она почувствовала. Это был... отклик. Тихое, мощное эхо благодарности, которое прошло сквозь её кожу и кости и отозвалось в самой глубине её души, там, где спал её дар. — Да, — тихо сказала она, и это «да» значило гораздо больше, чем могли понять её друзья. — Кажется, да. --- Шествие началось без предупреждения, как восход солнца. Один за другим, словно отрываясь от самой ткани неба, китоплавы выплыли из-за дальних островов. Преображённые, сияющие. Гирлянды из хрустальных сфер, в которые были заключены крошечные вихри эфира, оплетали их гигантские тела, мерцая мягким, пульсирующим светом. Аэрион, Люмина и Зефир плыли в самом центре, живые горы, превращённые в плавучие соборы. — Ничего себе... — прошептал Меллис, и в его голосе зазвучала не детская восторженность, а почти религиозный трепет. С их спин, с тех самых садов, что они поливали и очищали, в толпу посыпался дождь из лепестков небесных цветов и золотой пыльцы. Народ ахнул, аэриане и нубейлы, забыв на мгновение о разногласиях, протягивали руки, чтобы поймать благословение гигантов. Но самое поразительное ждало их впереди. Нубейлы-проводники, стоя на специальных площадках, ловили гибкими баграми упряжь китоплавов и, словно пришвартовывая корабли, подтягивали их к огромным посадочным платформам. — Готовы? — Иллиана сияла, сжимая в руке билет — тонкую пластинку с нанесённым светящимся узором. Их очередь подошла быстро. Они взошли по трапу на широкую, бархатистую спину Аэриона. Под ногами была не земля, а живое, дышащее тепло, ощутимое даже через подошвы обуви. — Держитесь за поручни! — скомандовал нубейл-кормчий, и его голос, усиленный рупором, разнёсся по спине гиганта. И тут Аэрион вздохнул. Глубоко, как целый мир. Его крылья-плавники, похожие на тончайший шёлк, дрогнули и... толкнули воздух. Не было ни рёва, ни свиста — лишь нарастающее давление, вжимающее в спину исполина. Они летели. Небо перестало быть картинкой. Оно стало стихией, в которую можно было погрузить руку, ощущая, как между пальцев проносится прохладный, упругий эфир. Острова плыли внизу, как узорчатые ковры, а звёзды, казалось, были так близко, что их можно было сорвать, как спелые ягоды с небесного куста. Меллис смеялся, раскинув руки, пытаясь обнять весь мир сразу. Иллиана, всегда такая уверенная, молчала, вцепившись в поручень, с глазами, полными немого восторга. А Ханна... Ханна закрыла глаза. И вновь почувствовала. Не боль и не зов, а нечто иное. Мощный, безмятежный покой, что исходил от Аэриона. Это был не «отклик», а скорее... разделение чувства. Он делился с ними своей свободой. И в этот миг все её страхи, всё высокомерие Каэлена, вся её боль — показались такими маленькими, такими ничтожными перед лицом этой вечной, незыблемой красоты. Она была частью чего-то бесконечно большего. Полет длился недолго, но ощущался как вечность. Когда Аэрион плавно пришвартовался, спуская их обратно в шум праздника, в душе Ханны звенела тихая, величественная мелодия — отголосок песни гиганта. И именно в этот момент, когда её сердце было наполнено миром и светом, из самой глубины этого света выползла ледяная щупальцами беспомощная боль, обращённая прямо к ней. — А-а... — её собственный стон оглушил её. Земля поплыла под ногами. Ослепительные огни фонарей расплылись в болезненные пятна. Гул праздника обрушился на неё свинцовым водопадом. Её вырвало. — Ханна! Сильные руки Иллианы схватили её.Меллис в ужасе вцепился в её рукав. —Что с тобой? Ты ранена? Она мотала головой, не в силах вымолвить слово. И в этом помутнении, отчаянно цепляясь за реальность, она увидела его. Каэлен. Он стоял в тени арки, скрестив руки. Его безупречное лицо было бесстрастно, но глаза... его холодные синие глаза были прикованы к ней с таким пристальным, аналитическим интересом, что стало страшно. Он видел не приступ слабости. Он видел загадку. И это было опаснее любой насмешки. Этот взгляд заставил её выпрямиться. Собрав всю волю, она оттолкнулась от Иллианы. —Всё... всё в порядке, — выдохнула она. — Толпа... душно. Мне нужно домой. Прилечь. —Я с тобой! — тут же сказала Иллиана. —Нет! — отрезала Ханна с неожиданной резкостью. — Останьтесь. Наслаждайтесь праздником. Обещайте мне. Её взгляд, полный отчаянной мольбы, заставил их отступить. Они кивнули. Развернувшись, она бросилась прочь, расталкивая весёлые, ничего не подозревающие толпы. Она бежала, чувствуя, как тот детский плач в её голове становится единственной реальностью, а холодный взгляд Каэлена жжёт ей спину. Она ворвалась в тихий дом и прислонилась к двери, пытаясь отдышаться. В гостиной, у окна, сидела бабушка Аурелия. Она не смотрела на праздник. Она смотрела на Ханну. —Я ждала тебя, дитя моё, — тихо сказала она. — Ты услышала Песню. И тогда из Ханны хлынуло. Всё. Китоплавы, их отклик, и этот голос. Этот детский, беспомощный зов. Бабушка слушала, не перебивая. Когда Ханна замолчала, по её щеке скатилась слеза. —Это не «голоса», — прошептала она. — Это Песня Угасающего Эфира. Душа нашего мира. И она умирает, Ханна. Твоя мать... слышала её всю жизнь. Она была мостом. А теперь этот мост — ты. Наш род, Вайлдспринги, всегда был связующим звеном. Тебе решать, устоит ли он. Ханна замерла посреди комнаты. Внешний шум праздника казался таким далёким. Внутри неё жила теперь иная вселенная — хрупкая, угасающая и взывающая о помощи. —Что мне делать? — её шёпот был полон смятения. Бабушка смотрела на неё с бездонной печалью и гордостью. —Слушай, дитя моё. Просто слушай. И оно приведёт тебя к себе. Ханна закрыла глаза. И сквозь остатки гула, сквозь собственный страх, она вновь услышала его. Тихий, настойчивый зов. Её наследие. Её крест. Её призвание. Праздник за окном длился всю ночь. Но для Ханны Вайлдспринг детство закончилось.