Behind the mask

Мягкий свет вечернего солнца из окна освещает спальню Хёнджина, скользит по постерам на стенах, отражаясь бликами на глянцевых поверхностях, и ложится на левую часть лица Чанбина, оставляя правую в тени. Парень устроился на незаправленной кровати, облокотившись о письменный стол, стоявший к ней впритык. Комната пропахла специфическим запахом жидкого латекса, застывающего на его коже. Тишину нарушало чуть слышное постукивание его пальцев по столу и бульканье периодически отпиваемого через трубочку персикового рэд булла. Хёнджин, затаив дыхание, водил по веку Чанбина тонкой кисточкой. Он уже закончил с главным элементом — жутковатым «разорванным» ртом, который растянулся от щеки до щеки, обнажая нарисованные кривые зубы. Салфетки, приклеенные на латекс для грима, создавали иллюзию разорванной кожи. Сейчас его задачей было закрасить веки угольно-чёрной краской, и он погрузился в этот процесс с почти религиозным трепетом. «Тише, дыши тише», — мысленно проговаривал он, глядя, как ресницы Чанбина чуть вздрагивают от прикосновений кисти. В голове крутилась одна и та же навязчивая мысль: «Я прикасаюсь к его коже. А он позволяет. Он доверяет мне». Это осознание заставляло сердце биться чаще, сбивая профессиональный ритм, в котором он пытался работать. — Ну, как? — нетерпеливо спросил Чанбин, не открывая глаз. — Тише, художник работает, — проворчал Хёнджин в ответ, стараясь, чтобы в его голосе не проскользнула дрожь. Он снова макнул кисть в маленькую баночку с чёрной краской. — Если дёрнешься, получится не восставший мертвец, а панда, пережившая апокалипсис. Ты этого хочешь? Чанбин фыркнул, и его плечи мелко задрожали от сдерживаемого смеха. Хёнджин замер, боясь, что может случайно мазануть по его щеке. — Не смейся! — он толкнул Чанбина в бок свободной рукой, но уголки его губ сами поползли вверх. — Серьёзно, замри. Представь, что ты статуя. Статуи не смеются. — рука снова фиксирует его подбородок, наклоняя голову под удобным углом. Чанбин послушно замер, и Хёнджин снова погрузился в работу. До дрожащих коленок радовол тот факт, что сейчас он может пялиться сколько угодно и не быть пойманным. Химический запах грима смешивался с ароматом энергетика из банки. Этот микс навсегда будет ассоциироваться у него с предвкушением и тихим, личным счастьем. Он смотрел, как краска скрывает привычные черты, превращая их во что-то пугающее и прекрасное одновременно. Сам он выбрал путь попроще. На его голове, сзади, уже красовалась качественная маска из какого-то старого хоррора — бледное, искажённое ужасом лицо с пустыми глазницами. С плеч почти до пола свисала чёрная мантия с капюшоном. Наконец, последний мазок был сделан. Хёнджин отложил кисть в сторону, его пальцы подрагивали от напряжения и долгой концентрации. Он сделал шаг назад, чтобы оценить работу. Поняв, что чего-то не хватает, он достал из набора для грима баночку с бутафорской кровью. Прокрасив края нарисованного рта, где настоящая кожа начинала сливаться с силиконовой, он снова посмотрел на результат со стороны и удовлетворённо кивнул. — Готово! — объявил он, и в его голосе прозвучала смесь гордости и облегчения. Чанбин медленно открыл глаза, и даже зная, что должно было получиться в итоге, он замер, глядя в зеркало, висевшее на двери шкафа. Несколько секунд парень молчал, вглядываясь в своё отражение. Его живое, выразительное лицо было частично скрыто. Вместо него выглядывал кто-то другой — потусторонний, с бездонными чёрными глазами и зловещей ухмылкой. — Вау, — наконец выдохнул он, поворачивая голову, чтобы оценить с разных ракурсов. — Это… невероятно. Я даже сам себя боюсь. Хёнджин с замиранием сердца наблюдал за его реакцией. Под этим слоем грима, под этой искусственной жестокостью скрывалось лицо, которое он любил до головокружения. И сегодня, глядя на это прекрасное чудовище, которое он создал своими руками, он собирался сказать ему об этом. Или, по крайней мере, попытаться. От этой мысли в горле встал ком. — Поехали? — голос прозвучал чужим и неуверенным. Чанбин отвернулся от зеркала, и его новый, жуткий рот растянулся в самой что ни на есть живой и доброй улыбке. От контраста у Хёнджина перехватило дыхание и в груди затрепетало. — Поехали, — ухмыльнулся он своим нарисованным ртом, и в его чёрных-чёрных глазах заплясали весёлые искорки. Автобус был набит под завязку самым пёстрым народом, какой только можно было увидеть в такой день в их небольшом городке. Здесь были вампиры в бархатных плащах, с каплями искусственной крови на губах, ведьмы с растрёпанными париками и смешно загнутыми шляпами, неуклюжее приведение, на края простыни которого то и дело кто-то наступал, и много других интересных персон. Хёнджин и Чанбин пристроились у окна, прижатые друг к другу толпой. За стеклом, в мягком свете предзакатного солнца, плыли мимо многоэтажные дома, оголённые деревья и прохожие, прячущие руки в карманы. Весь путь Хёнджин молча смотрел в окно, но не видел ни домов, ни украшенных к празднику ветрин магазинов. Перед его глазами был только профиль Чанбина, упирающегося лбом в стекло, и отражение его собственного белого, искажённого пластиковой маской лица. Внутри него бушевала буря. Он репетировал. «Чанбин-а, я…» — начинал он мысленно, глядя на затылок друга. «Я хотел поговорить кое о чём, ты случайно не…» Глупо. Звучит как начало разговора о пропавших носках или чём-то подобном. «Знаешь, мы дружим так долго, и я ценю нашу дружбу, но…» Слишком банально, как в дешёвой мелодраме. Он почти физически чувствовал, как эти заготовленные фразы рассыпаются в прах, едва он пытался их мысленно произнести. «Чёрт» — отчаянно выругался он про себя, сжимая пальцы на коленях. — «Почему это так сложно?» Набережная встретила их, когда солнце уже почти скрылось, оставив на небе полосу угасающего пожара. Золотой час сменился синими сумерками, и в этот переходный момент праздник вспыхнул с новой силой. Начали один за другим включаться фонари, отражаясь в тёмной воде озера бесчисленными бликами. Гомон голосов, смех, взвизгивания и отрывки музыки из портативных колонок сливались в один непрерывный, праздничный гул. Они с Чанбином окунулись в эту суматоху, как в тёплую воду. И почти сразу же их заметили. — Ой, смотрите! — прощебетала одна из троих девушек, чьи лица были искусно загримированы под разлагающихся мертвецов. Они окружили Чанбина, разглядывая его порванный рот и пустые глаза. — Можно с тобой сфоткаться? Мы же почти коллеги! Чанбин, не растерявшись, тут же вошёл в роль, издав нечеловеческий рык и скривившись в ещё более ужасной ухмылке. Девушки визжали от восторга, пока они по очереди делали селфи. Хёнджин стоял в стороне, наблюдая, как его друг, обычно такой мягкий, теперь притягивает все взгляды своим мрачным обаянием. В его груди кольнула странная смесь гордости и щемящей тоски. Едва девушки упорхнули, как к Хёнджину пристроился высокий парень в маске чумного доктора и чёрном пальто. — Маска из «Крика», да? — поинтересовался он. Хёнджин на секунду задумался, и его опередил Чанбин, уже вернувшийся к нему. — Да нет же! — с азартом заявил он, его нарисованные зубы сверкнули в свете фонарей. — Это же точно из «Очень страшного кино»! — Да ладно, это точно «Крик». Я совсем недавно смотрел. Они несколько секунд препирались с горящими глазами, но в итоге чумной доктор посмеиваясь развёл руками и отправился дальше. Хёнджин фыркнул под маской. Эта маленькая, дурацкая сценка на секунду отвлекла его, заставила почувствовать себя частью чего-то общего, веселого и беззаботного. Они смеялись, шутили, фотографировались с другими «монстрами». Но с каждым новым смехом, с каждой минутой, проведённой в самом эпицентре веселья, Хёнджин чувствовал, как его собственная решимость тает, как сладкая вата на языке. Сказать что-то здесь, выкинуть своё признание в этот всеобщий шум, было невозможно. Слова потерялись бы, утонули, были бы неправильно поняты. И тогда, словно читая его мысли, Чанбин коснулся локтя Хёнджина. — Пойдём туда, — тихо сказал он, кивнув в сторону, где людей было значительно меньше, а шум праздника превращался в отдалённый, приглушённый гул, растворяясь в надвигающейся ночи. — Уже хочется просто посидеть, отдохнуть от стольких раздражителей. Они отошли почти к самому концу набережной, где деревянный настил становился более старым, потрёпанным временем, а фонари оставались позади. Здесь было тихо и почти безлюдно. Разве что парочка влюблённых, прятавшаяся в тени, и одиноко прогуливающийся поодаль пожилой мужчина. Перед ними расстилалась тёмная, почти чёрная гладь озера, безразличная и спокойная, поглощающая в своей глубине все отблески праздника. Воздух был чище, пахло водой, влажным деревом и осенней прохладой. Слышен был лишь отдалённый гул веселья, словно доносящийся из другого измерения, и тихий, убаюкивающий плеск воды о сваи и крупные валуны у берега. Хёнджин прислонился к прохладным деревянным перилам, чувствуя, как они слегка прогибаются под его весом. Подрагивающими пальцами он сдвинул с лица пластмассовую маску, перемещая её на затылок. Та держалась на резинке, проходящей теперь прямо по его лбу. Прохладный ветер коснулся открытого лица. Хёнджин почувствовал, как по коже бегут мурашки, и сделал глубокий вдох. Перед ним, окутанный полумглой, стоял Чанбин. Его жуткий грим в призрачном свете, доносившемся от далёких огней праздника, выглядел ещё эффектнее и… трогательнее. Контраст между искусственным ужасом и знакомыми, дорогими чертами был таким острым, что у Хёнджина свело живот от смешанных чувств. Он вцепился в перила так сильно, что костяшки на его пальцах побелели, а в висках отдавался стук собственного сердца. — Чанбин-а, — его голос сорвался на первом же слове, превратившись в хриплый, едва слышный шёпот. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Важное. Чанбин медленно повернулся к нему всем корпусом. Его глаза, подведённые густым чёрным, в тени казались бездонными впадинами, но взгляд их был не пугающим, а невероятно внимательным и мягким. — Я слушаю, — тихо ответил он, и в его голосе не было ни тени насмешки, только терпение. Но слова, которые Хёнджин так тщательно репетировал всю дорогу, застряли у него в горле огромным, колючим комом. Он снова открыл рот, пытаясь силой выдавить их наружу, но издал лишь короткий, неуверенный вздох. Он чувствовал себя полным идиотом. Собрал всю свою храбрость, дошёл до финала, а теперь не мог произнести ни слова. От стыда и отчаяния ему захотелось развернуться и убежать. — Не могу, — сдавленно, почти беззвучно прошептал он, отводя взгляд в сторону тёмной воды. Ему было невыносимо стыдно. — Это так глупо. И неловко. Прости. Чанбин не засмеялся и не стал подначивать. Он просто наблюдал за ним несколько долгих секунд, его грудь равномерно поднималась и опускалась. Затем его «разорванный» рот медленно растянулся в понимающей, почти нежной улыбке. — Знаешь, — начал он так же тихо, чтобы их не услышали даже волны, — в старых легендах маска — это не просто карнавальное украшение. Она даёт возможность стать кем-то другим. Перевоплотиться. Сказать то, что ты никогда не отважишься сказать от своего имени. Он сделал шаг вперёд. Его движения были плавными и аккуратными. Подцепив маску Хёнджина, он развернул её так, чтобы она снова закрывала его лицо. Холодный пластик опять скрыл плавные черты, а мир сузился до двух узких щелей для глаз. — Попробуй теперь, — прошептал Чанбин, и его голос прозвучал совсем близко. — Говори не ты. Не от своего лица. Пусть говорит тот, кем является эта маска. Тот, у кого нет имени и страха. Ему ведь нечего бояться и стесняться, правда? Мир для Хёнджина схлопнулся. Собственное дыхание стало вдруг невероятно громким в тесном пространстве маски, заполнив собой всё. Но странным образом, та паника, что сковывала его горло, отступила. Он больше не был Хван Хёнджином, трясущимся от страха перед неизвестностью. Он был просто призраком. Безликой тенью в маске. А призракам не бывает страшно, их нельзя как-либо ранить. Хёнджин сел на скамейку, чтобы ноги случайно не подкосились, и без слов пригласил Чанбина сесть рядом. Его голос сквозь маску прозвучал глухо, механически, искажённо, но в нём впервые за этот вечер появилась твёрдая опора. — Тот парень… тот, чьё лицо я скрываю, считает, что ты ему нравишься. Что он любит тебя. Очень долго. Он сходит с ума, когда ты улыбаешься своей глупой улыбкой, и хранит в избранном все твои дурацкие, несвязные голосовые сообщения, чтобы слушать их, когда тебя нет рядом. Он боялся, что если скажет это вслух, то всё волшебное, что есть между вами, рассыплется, и всё изменится, не будет как прежде. Но он больше не может молчать. Это съедает его изнутри. Он затих, переводя дух. Воздух в маске казался слишком тяжёлым. Чанбин не двигался, застыв как изваяние. Его лицо было абсолютно серьёзным. — Он думает, что ты самый прекрасный, добрый и удивительный человек на этой планете, — продолжил «человек в маске», и его искажённый голос дрогнул, выдавая настоящую, живую эмоцию. — И он хочет быть с тобой не только сегодня, в этот вечер. Он хочет быть с тобой всегда. И даже больше. Тишина повисла между ними, густая, плотная, звенящая, сквозь которую доносился лишь прерывистый звук его дыхания из-под маски и отдалённый плеск воды. Хёнджин, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, медленно, почти ритуально, снял маску. Пластик с глухим стуком упал на деревянный настил. Он снова стоял с обнажённым лицом, чувствуя себя голым, уязвимым и совершенно разбитым. Но сквозь этот хаос стыда и страха уже начинало пробиваться облегчение, разливаясь по жилам тёплой, умиротворяющей волной. Он сказал. Это было сделано. Пути назад нет, а мир не взорвался, значит всё идёт как минимум неплохо. Чанбин смотрел на него, не отрываясь. В его подведённых чёрным глазах плясали крошечные отражения далёких фонарей и гирлянд, словно в них зажглись свои собственные звёзды. Его «разорванный» рот снова тронула улыбка, но на этот раз она была нежной, тёплой и совсем не страшной. — Передай ему, — тихо, словно делясь величайшей тайной, произнёс Чанбин, делая шаг навстречу, — что тот, кто под этим гримом, мечтал об этом признании невероятно долго. Даже представить сложно. И что он тоже любит. Полностью и безоговорочно. Облегчение и счастье нахлынули на Хёнджина такой мощной, сокрушительной волной, что, если бы он сейчас стоял, то точно бы свалился с ног. Вместо этого он рассмеялся — коротко, счастливо, почти истерически, выпуская наружу всю накопленную напряжённость. — Он… я… он слышит, — с трудом выговорил Хёнджин, чувствуя, как его глаза начинают слезится. Это точно из-за ветра. Чанбин придвинулся ближе, так, что их бёдра соприкоснулись. Его рука нашла руку Хёнджина и нежно сжала её. Происходящее казалось чем-то нереальным. — Тогда можно я сейчас поцелую того парня, что скрывался за маской? Только если он не возражает. — его шёпот был таким тёплым и живым, что заставил внутренности трепетать. В ответ Хёнджин просто кивнул, окончательно потеряв дар речи. Их поцелуй был осторожным, медленным. Он пах гримом, чуть горьковатым на вкус, осенней ночью и счастьем, таким неожиданным и ошеломляющим. Далеко на набережной, в самом центре праздника, взорвался первый фейерверк, осветив небо на секунду ослепительным алым и золотым заревом. Но они уже не смотрели на него. У них был свой собственный, маленький, но бесконечно настоящий праздник. Здесь, в тени, на берегу тёмного озера, где пластмассовая маска помогла сказать самую главную в жизни правду, а жуткий грим скрыл румянец, выступивший на щеках.