Killing butterflies

ᶻ 𝗓 𐰁

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо Сумеру в нежные оттенки оранжевого и пурпурного. Золотые купола Академии искрились в последних лучах, а воздух наполнялся ароматами специй и цветущих лотосов. Люмин, казалось бы, наслаждалась этим умиротворением, прогуливаясь по шумным улочкам с Паймон, но в глубине души царила тревога. Брат. Итэр. Это имя стало эхом в ее сердце, отзывающимся при каждом вздохе, каждом взгляде на звездное небо. — Паймон так устала! Может, найдем что-нибудь вкусненькое? – пропищала спутница, теребя подол платья путешественницы. Девушка слабо улыбнулась, погладив маленькую спутницу по голове. — Конечно, Паймон. Только… давай еще немного прогуляемся. С каждой ночью мысли об Итэре становились все навязчивее. Сон не приносил покоя, а лишь усиливал тоску по родному лицу. Она видела его во сне, слышала его смех, ощущала тепло его рук. Пробуждаясь, она снова и снова сталкивалась с суровой реальностью: он исчез, стал частью Ордена Бездны, врагом, которого она не могла принять. Сегодняшняя ночь не стала исключением. Бессонница гнала ее из дома. Легкий ветерок едва шевелил листву, и лишь редкие фонари освещали путь. Путешественница бродила без цели, пытаясь унять нарастающее беспокойство. И тут, неожиданно, в полумраке переулка, освещенного лишь тусклым светом висящего фонаря, мелькнул знакомый силуэт. Высокий, стройный, с копной таких же золотых волос, как её, отчего сердце тут же пропустило удар. Неужели родной брат был в одном регионе вместе с ней? — Итэр! – вырвалось из груди давно тревожащее обращение. Тень дрогнула, застыла на миг, словно не веря, и медленно обернулась. Сердце подпрыгнуло. Да. Это был он. Ее брат, выхваченный из сумрака неровным светом луны, словно старая, дорогая сердцу фотография. Его глаза, обычно полные тепла и озорства, казались сейчас отстраненными, почти пустыми. Он не произнес ни слова, лишь слегка наклонил голову, а затем резко развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в тенях. — Итэр! Подожди! – Люмин бросилась за ним, не раздумывая. Адреналин бурлил в крови, заглушая все оставшиеся мысли. Как он оказался здесь? Почему не отзывается? Вихрь вопросов терзал сознание, но впереди маячил лишь один, мерцающий в дымке надежды, ответ: во что бы то ни стало догнать его! Она ускорила шаг, затем перешла на бег, лавируя между редкими прохожими и торговыми лотками, которые еще не успели убрать. Силуэт брата маячил впереди, то появляясь, то исчезая за поворотами узких улочек. Он двигался быстро, почти бесшумно, словно призрак. Погоня вывела ее из жилых кварталов, мимо Академии, к окраинам города. Дыхание сбилось, в легких нещадно жгло, но путешественница не останавливалась. Надежда, острая и яркая, гнала ее вперед. Что бы ни случилось, она должна была поговорить с ним, понять, что происходит. Наконец, парень свернул в совсем глухой переулок, где не было ни фонарей, ни людей. Люмин нырнула за ним, и внезапно оказалась в полной темноте. Воздух здесь был тяжелым, пахнущим сыростью и чем-то металлическим, неприятным. — Итэр? Где ты? – голос дрогнул. Ответа не последовало. Лишь едва уловимый шорох пронесся где-то впереди. Люмин, собрав воедино ускользающие нити внимания, с неистовым упорством вглядывалась в непроглядную тьму. И тут она почувствовала странное покалывание в висках. Знакомое ощущение. Устройство Акаши. Оно снова активировалось? Но почему? Внезапно впереди замерцал тусклый, зеленоватый свет. Он исходил от чего-то похожего на старую, заброшенную дверь, полускрытую плющом. Итэр, казалось, исчез за ней. Не раздумывая, девушка толкнула дверь. Она со скрипом отворилась, открывая взору длинный, темный коридор, освещенный такими же зелеными лампами. Воздух стал еще тяжелее, а металлический запах усилился. Итэр? Он точно вошел сюда? Сердце колотилось в груди, предчувствуя неладное, но Люмин не могла остановиться. Она шагнула внутрь, и дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, отрезая путь к отступлению. Коридор упрямо тянулся вниз, в чрево земли, и каждый шаг, отскакивая от шершавых каменных стен, множился в гулкое эхо. Путешественницу сковывало ледяное предчувствие – здесь, в этой могильной тишине, что-то было противоестественным, неправильным. Зловещая аура пропитала каждый камень, каждый вздох ускользающего воздуха. Наконец, коридор привел ее в огромный, слабо освещенный зал. Он был похож на лабораторию, но не на ту, которую она видела в Академии. Это место было… искаженным. Повсюду стояли колбы с мутными жидкостями, странные приборы, издающие монотонное жужжание, и столы, на которых лежали… Люмин невольно прикрыла рот рукой, подавляя крик ужаса. Люди, или скорее то, что от них осталось, покоились на столах, грубо пристегнутые кожаными ремнями. Плоть их была изъедена, покрыта зловещим панцирем мерцающих чешуек, а из разорванных спин пробивались небольшие лепестки – крылья, прямо как у бабочек. Только бледные, словно выцветшие от ужаса, полупрозрачные, с чуждым, неестественным узором через которые чувствовалась боль. Лица застыли в гримасах муки и безысходного отчаяния. Это были бабочки, сотканные из людских душ. Те самые легенды Сумеру, о которых шептались по углам улиц, те, чьи изувеченные тела изредка находили на окраинах региона. И среди них… Земля, казалось бы, предательски качнулась под ногами, и Люмин судорожно вцепилась в край стола. Взгляд, словно прикованный, упал на знакомую прядь золотых волос. Черты лица, болезненно знакомые, но травмированные, застыли в безмолвии. Веки были сомкнуты, скрывая искры былой жизни, но даже так…это всё ещё был её Итэр… Горячо любимый брат, чье тело было изуродовано в непонятных спицах, нитках и прочей гадости, а из спины уже пробивались зачатки крыльев, еще бледные, но несомненно принадлежащие классу насекомых, лежал без сознания. Но едва заметная волна жизни все еще вздымала его грудь. Он жил, словно тлеющий уголек надежды в пепле отчаяния. И что только за зверство обрушилось на него? — Итэр… – прошептала девушка, ощущая как слезы стремительно подступают к глазам. Её сковал жуткий, всепоглощающий ужас, от чего зрачки дрожали. — Ах, как трогательно. Воссоединение семьи. Впечатляет. Голос. Бархатный бас, пропитанный тенью насмешки. Он вырвался из кромешной тьмы, словно раскат грома, заставив Люмин вздрогнуть всем телом и судорожно обернуться. Из темноты выступила высокая фигура. Мужчина в длинном белом пальто с серебристыми вставками. Его лицо было скрыто за черной остроконечной маской, напоминающей клюв чумного доктора, из-под которой виднелись лишь тонкие губы, изогнутые в ехидной улыбке. Длинные голубые волосы спадали на плечи, а правое плечо было украшено мехом, закрепленным на наплечнике, похожем на маску. Множество черных ремней, золотых застежек и синих деталей на одежде придавали ему зловещий вид. — Ты… это ты сделал? – голос девушки дрожал от ярости и отчаяния. Мужчина медленно подошел ближе, его взгляд, скрытый маской, казалось, прожигал ее незримым пламенем насквозь, проникая в самую душу. — Я? Я лишь наблюдаю. Или, скорее, творю. Это больше, чем просто создание. Это «совершенствование», – он сделал широкий жест рукой, указывая на изуродованные тела. — Обычные люди… они так скучны. Так ограниченны. Но Бабочки… они – шаг вперед. Новый вид. Его слова были холодны и расчетливы, лишены всякого сострадания. — Ты – чудовище! Дотторе усмехнулся. — Чудовище? Ха-ха-ха, возможно. Но лишь чудовища способны на истинный прогресс. Академия, со всеми ее "этическими нормами", лишь тормозит развитие. Но здесь… здесь нет ограничений. Он снова посмотрел на Люмин, и в его голосе прозвучал новый, странный интерес. — Я знал, что ты придешь. Моя маленькая путешественница. Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Ты… заманил меня сюда? — О, не совсем я. Скорее, твоя собственная привязанность. И, конечно, этот маленький… имплант, – он постучал пальцем по своей маске, а затем указал на голову Люмин. — Устройство Акаши. Ты ведь помнишь? Оно прекрасно работает. Подключившись к тебе, я с легкостью мог проецировать нужные образы. Видения брата, зов крови… все это вело тебя прямо сюда. Прямо ко мне. Ужасная правда обрушилась на нее, как лавина, погребая под обломками надежды. Западня. Итэр… его манящий силуэт, его внезапное появление – все это оказалось лишь искусной иллюзией, кошмарным представлением, разыгранным Предвестником в стенах его безумной лаборатории. Он цинично использовал ее боль и слабость, превратив в жалкую марионетку для своих целей. — Зачем? Для чего ты это сделал? — Зачем? Для науки, конечно. Для исследования. Для понимания. Ты обладаешь уникальной энергией, путешественница. Ты из другого мира. Твоя связь с элементами, твое тело… оно не такое, как у обычных жителей. И это делает тебя идеальной. Его взгляд метнулся по столу, но тут же застыл, прикованный к небольшой вещице, что лежала с рядом стоящей Люмин. — Глаз Бога… бесполезная безделушка, дающая лишь иллюзию силы. Но твоя истинная сила… это нечто иное. Определенно другой уровень возможностей. — Я не позволю тебе! – резким взмахом руки она призвала клинок – из ничтожных крупиц в ладони мгновенно возник меч, окутанный слабым сиянием анемо-света. Дотторе лишь хмыкнул. — Наивная. Ты думаешь, что сможешь противостоять мне? Здесь, в моей собственной лаборатории? Ты лишь следующая ступень в моем эксперименте. Следующее… совершенство. Он сделал шаг к ней, и в его руках появилось странное устройство, похожее на небольшой портативный терминал. На его экране мелькали сложные формулы и графики. — Ты обладаешь невероятным потенциалом. Представь, что мы можем создать, объединив твою внемирную энергию с процессом трансформации. Ты будешь не просто Бабочкой. Ты будешь… королевой. Совершенным существом. А твой брат… он будет лишь одним из подопытных. Одним из множества. Последние слова словно ледяной кинжал пронзили сердце Люмин. — Никогда! – она бросилась вперед, меч рассек воздух, целясь в грудь Дотторе. Но Предвестник Фатуи оказался на удивление быстрым. Он увернулся с легкостью, словно предвидел ее движение. Смех, лишенный всякой теплоты, вырвался из-под его маски. — Как предсказуемо. Борьба. Сопротивление. Это лишь делает процесс запланированного интереснее. Он нажал что-то на своем устройстве, и по всему залу раздался низкий гул. Внезапно из стен выдвинулись массивные металлические щупальца, оснащенные острыми захватами. Они двигались с пугающей скоростью, направляясь к Люмин. Путешественница, подобно кошке, метнулась в сторону, избежав хлёсткого удара первой атаки. Секундой позже вторая обрушилась на то место, где она только что стояла, и каменный пол с грохотом поддался, приняв на себя чудовищную силу, после которой виднелась вмятина. — Моя лаборатория тоже часть меня, – произнес Дотторе, наблюдая за ее движениями. — Здесь каждое устройство, механизм, мутанты, все подчиняется моей воле. Девушка отчаянно отбивалась, используя свои элементальные силы. Порывы ветра отталкивали щупальца, но их было слишком много. Они окружили её со всех сторон, сомкнувшись в кольцо, чтобы схватить. Она чувствовала, как силы постепенно покидают ее. Бессонная ночь, эмоциональное потрясение, постоянная тревога – все это сказывалось. К тому же, здесь, в этом мрачном месте, ее элементальные способности казались притупленными, словно что-то подавляло их. Наконец, одно из щупалец змеиной хваткой вцепилось в ее ногу, сдавив кость до хруста. Люмин вскрикнула, и этот вопль был подобен разорванной струне. В отчаянной попытке раскроить чудовищный механизм, она замахнулась мечом, но другое щупальце, словно ожившая тень, перехватило ее руку, и верный клинок, выскользнув из ослабевших пальцев, рассыпался в мерцающую пыль. — Чёрт! – она пыталась вырваться, но захват был слишком сильным. Дотторе неторопливо подошел к ней, наклонившись. Его маска была так близко, что путешественница могла рассмотреть каждую царапинку на ее поверхности. — Глупая девчонка. Ты думала, что сможешь противостоять мне? Или может… сбежать из моей ловушки? – он сделал небольшую паузу проводя рукой по золотистой прядке. — От меня ещё никто не сбегал, а если им это удавалось, то они вряд ли оставались после в живых. В глазах Люмин плескалась нискончаемая ярость, но тело отказывалось повиноваться. Щупальца сжимали ее все сильнее, лишая возможности двигаться. Она чувствовала, как угасают остатки собственной силы, воли. Мужчина, словно хищник, наслаждался ее беспомощностью и предвкушением триумфа. — А теперь… давай наконец приступим к нашему маленькому замыслу. Оставшиеся несколько механизмов схватили ее за руки, таз и ноги, зафиксировав на месте. Она почувствовала, как ее поднимают в воздух, а затем медленно опускают на один из пустых операционных столов, расположенных рядом с Итэром. — Нет! Нет! – Люмин отчаянно сопротивлялась, слезы стремительно образовывались на веках, после чего медленно скатывались вниз по щекам. Она видела бледное лицо брата, лежащего без сознания, и эта картина лишь усиливала ее отчаяние. Холодные ремни защелкнулись на ее запястьях и лодыжках, крепко прижимая к столу. Она была беспомощна. Дотторе снова усмехнулся. — Не волнуйся, путешественница. Ты не почувствуешь боли. По крайней мере, не сразу. Я позабочусь, чтобы процесс был… максимально эффективным. И, поверь мне, результат превзойдет все твои ожидания. Ты станешь… совершенством. Моим совершенством. Он потянулся к одному из приборов, стоявшему рядом со столом, взяв в руки что-то, похожее на длинную тонкую иглу, соединенную с множеством трубок. Жидкость в трубках слабо светилась зеленоватым светом. Люмин зажмурилась, тщетно пытаясь удержать рвущуюся на волю панику. Но в самой глубине души, сквозь густую завесу отчаяния, зарделась крохотная искра непокорности. Сдаться? Нет, это было немыслимо. Нельзя позволить этому безумцу превратить себя в одно из его чудовищных порождений. Она должна бороться, цепляться за жизнь. Ради себя самой. Ради Итэра и… маленькой Паймон. Даже если сейчас она была полностью беспомощна, она знала, что не позволит себе сломаться. Обязательно найдет способ выбраться и тогда.. Дотторе поднял иглу, и ее кончик замер прямо над ключицей Люмин. — Добро пожаловать в новую эру, путешественница. Эру истинного прогресса. — Садист, я убью тебя! Ты заплатишь.. Но не успела она договорить, как игла опустилась, пронзая кожу. В тело хлынула обжигающая жидкость, растекаясь по венам огнем. Мышцы свело судорогой, зрение затуманилось. Она закричала, но звук застрял где-то в горле, заглушенный всепоглощающей болью. Ей казалось, что её плоть рвут на куски. Перед глазами мелькали ужасные галлюцинации. Она видела, как Фатуивиц достает длинные, огромные спицы, как эти железные стержни погружаются под кожу, задевая вены и капилляры, отчего алая жидкость проступала под каждой клеточкой тела. Сухожилия рвались, вены лопались, кости выворачивало в разные стороны, образуя кровоточащий хаос. Боль была настолько всепоглощающей, что затмевала собой само понятие существования. Крики застревали в горле, превращаясь в хриплый, беззвучный стон. Она чувствовала, как её разум трескается, распадаясь на осколки, словно хрупкое стекло, разбитое о камень. Запах железа, смешанный с тошнотворным ароматом лекарств, проникал в каждую пору, отравляя сознание. Дотторе кружил вокруг неё, как хищник, наслаждаясь её мучениями. Его лицо, скрытое маской, казалось воплощением самой смерти. Она видела в его глазах лишь холод и равнодушие, отсутствие малейшего намека на сострадание. И когда Люмин думала, что всё кончено, это оказывалось лишь болезненным началом. Закончив с одним, Предвестник тут же принимался за другое — из сломанных костей он собирал новые части тела, перевязывая их нитками, создавая композицию своей больной фантазии. Он не просто собирал — он перестраивал. Лопатки с хрустом, который отдавался в глухоте ее сознания, расходились, раздвигались, образуя основу для новых, чудовищных конечностей. Каждое движение скальпеля было безжалостно точным, каждое вкручивание штифта — расчетливым. Он вытягивал нервы, как нити шелкопряда, и оплетал ими эти костяные каркасы, заставляя мертвую ткань пульсировать ложной жизнью. Потом пришла очередь кожи. Полоски ее собственной плоти, срезанные с бедер и спины, он натягивал на эти жуткие крылья, пришивая их тончайшими, невыносимо жгучими иглами. Каждый стежок был новой молнией боли, пронзающей онемевшее тело. Она чувствовала, как эта новая, чужая плоть приживается, как корни чужеродного растения, врастает в ее существо, становясь ее частью. По поверхности будущих крыльев начали проступать узоры — багровые, синие, лиловые, будто синяки, сложившиеся в причудливый, бредовый орнамент. И тогда он ввел сыворотку. Это был не просто химический состав — это был самый ад, разлитый по венам. Холодный огонь пополз из места укола, разнося по сосудам не боль, а нечто более страшное — преображение. Люмин ощущала, как что-то шевелится под только что натянутой кожей крыльев, как бугры и жилы наливаются силой, рвутся и формируются заново. Ее собственное тело, послушное воле Дотторе, отвергало себя, чтобы стать чем-то иным. В какой-то момент, она словно выпала из пространства и видела всю эту мерзкую и страшную картину со стороны. Словно душа на мгновение вылетела из тела. Неизвестно почему, но несмотря на позицию «наблюдателя», а она по-прежнему всё чувствовала, что было ещё хуже. Последним аккордом стало пробуждение этих новых мышц. Спазм, судорожное, неконтролируемое сокращение — и жуткий хлопок, от которого содрогнулся воздух в лаборатории. Два огромных, мокрых от крови и лимфы, крыла расправились за ее спиной, бессильно и в то же время угрожающе бьющиеся о металлический стол. Они были уродливым подобием крыльев бабочки — перепончатые, пронизанные темными прожилками, с зияющими просвечивающими участками. Люмин попыталась закричать, но из ее горла вырвался лишь сухой, трескучий шепот, звук ломких хитиновых крыльев саранчи. Ее сознание, уже расколотое на осколки, наконец, отступило в темный угол этого нового, изуродованного тела. Она больше не была собой. Путешественница была лишь дрожащей куколкой, из которой на свет явилось нечто прекрасное лишь в самых извращенных фантазиях своего создателя. А Дотторе смотрел на свое творение с холодным, научным удовлетворением, готовый записать в журнал:

«Этап метаморфозы завершен. Объект демонстрирует витальные признаки. Приступить к тестированию функциональности».

ᶻ 𝗓 𐰁

Всепоглощающая тьма, бесконечный шум в ушах на низких частотах сводил с ума каждую чертову минуту. Голова бесконечно раскалывалась от искаженных звуков, которые когда-то являлись голосами людей. Теперь, мир выглядел совсем иначе. Глаза больше не были цвета янтаря, а переливающиеся золотые пряди превратились в грязно-кровавую солому. Люди, которых путешественница не раз спасала и защищала превратились в силуэты насмехающихся теней и теперь каждый раз, когда какая-либо живая душа пробегала или пролетала мимо, желание убить становилось зудящей, навязчивой идеей. Бесчувственный ублюдок сделал из нее экспонат, который разместил на площади, приковав тончайшими, почти невидимыми цепями из адамантита к мраморному постаменту. Он был не просто клеткой; он был сценой для ее вечного унижения. Здесь, в самом сердце когда-то родного города, она стала памятником собственному падению и могуществу своего создателя. Солнечный свет, который она когда-то любила, теперь был пыткой. Он безжалостно высвечивал каждый уродливый изгиб ее крыльев, каждый шрам, каждый проступающий сквозь тонкую кожу багровый сосуд. Ее кожа, бледная и липкая, отливала мертвенным перламутром насекомого, застывшего в янтаре. Дети тыкали в нее пальцами, смеясь над судорожным подергиванием ее конечностей. Взрослые бросали взгляды, полные отвращения и страха, и тут же отворачивались, шепча молитвы. Но самое ужасное находилось внутри. Тот самый инстинкт, вшитый Дотторе в подкорку, не утихал. Он жужжал в ее висках навязчивой, неумолимой мелодией. Каждое движение в поле ее зрения – пробежавшая кошка, пролетевшая птица, неосторожный стражник – отзывалось в ее мускулах резкой, дерганой судорогой. Челюсти смыкались сами по себе, издавая тихий щелкающий звук. В горле пересыхало, а в немом рту скапливалась вязкая, едкая слюна. Убить. Разорвать. Превратить в красную пыль. Этот импульс был единственным, что осталось от эмоций. Он выжег все остальное – тоску, стыд, отчаяние. Даже ненависть к Дотторе растворилась в этом всепоглощающем, животном позыве. По ночам, когда площадь пустела, ее новые глаза, фасеточные и бездушные, улавливали малейшие движения в темноте – шелест листвы, пробегающую крысу. И однажды тонкая цепь на ее запястье, от постоянного, почти не ощутимого напряжения, треснула. Всего лишь на волосок. Но этот тихий звук был громче любого крика. Она медленно повернула голову, и в первый раз за все время этого плена на ее лице, искаженном мутацией, появилось нечто иное, кроме апатии. Тень улыбки, обещающая тихий, неумолимый хаос. Доктор хотел создать идеального хищника. Что ж, он преуспел. И теперь его прекрасное, ужасное творение начинало осознавать свою силу. Охотник готовился сойти с пьедестала. Трещина в цепи стала ее единственной мыслью, навязчивым ритмом, под который теперь билось ее испорченное сердце. Однажды ночью, когда луна скрылась за тучами, а часовой у дальнего конца площади зевнул и отвернулся, она напрягла все свои измененные мускулы. Раздался сухой, металлический щелчок – и цепь на ее запястье лопнула. Свобода была не полетом, а падением. Она с грохотом рухнула с постамента на холодный камень, ее крылья беспомощно и грубо волочились за ней. Но ноги, хоть и слабые, еще помнили, как двигаться. Ее влек тот самый зуд, тот неумолимый голод. Она скользила по темным переулкам, как тень, пока не наткнулась на одинокую фигуру у фонтана. Мальчик, лет десяти, с корзинкой хлеба. Он что-то напевал. Увидев ее, он замер, его глаза расширились от ужаса, но не успел он издать ни звука. Ее рука, больше похожая на лапу с острыми когтями, дернулась сама по себе. Быстро. Резко. Тихо. Алая жидкость брызнула на мостовую, такая же алая, как когда-то ее собственная. И тут что-то случилось. Искаженное зрение Люмин вдруг прояснилось на одно, ясное, ужасающее мгновение. Она увидела его лицо. Застывшее в немом крике. Уронил ли он из корзинки булку? Или это был его... амулет? Маленький, деревянный сокол, точь-в-точь как тот, что она когда-то, кажется, вырезала для потерявшегося ребенка у Врат Сумеру... Что-то горячее и соленое потекло по ее щеке. Не кровь. Слеза. Из ее глаза, который, как она думала, мог извергать только яд и ненависть. Внутри, сквозь гул безумия, пробилось странное, забытое, разрывающее душу чувство. Не ярость. Скорбь. Чудовищная, всепоглощающая скорбь за то, что она натворила. И тогда этот хрупкий миг осознания был сметен. Оглушительный, пронзительный звон в ушах, будто гигантский колокол бил прямо в ее череп. Мир поплыл, закрутился, и из этого хаоса пробился тонкий, писклявый, настойчивый голос, которого она не слышала целую вечность: — Люмин! Люми-ин! Просыпайся! Просыпайся сейчас же!

ᶻ 𝗓 𐰁

Люмин резко села на кровати, сердце бешено колотилось, грудь вздымалась от прерывистых вдохов. Перед глазами проплывали пятна, постепенно складываясь в знакомые очертания: уютная комната, полки с травами, теплый солнечный свет из окна. — Ты в порядке?! — пропищал прямо над ухом тревожный, тоненький знакомый голосок. Паймон металась в воздухе перед ней, ее маленькое личико было искажено беспокойством. — Ты вдруг побледнела и упала без чувств прямо на улице! Паймон так испугалась и сразу позвала Тигнари! Лесной стражник стоял чуть поодаль, его обычно спокойное лицо было серьезным. Он приблизился, внимательно глядя ей в глаза. — Паймон права. Ты потеряла сознание, — мягко подтвердил он. — Твои жизненные показатели в норме, но психический шок был сильным. Ты кричала о каких-то... крыльях. И о мальчике. Люмин сглотнула ком в горле и медленно, не веря, провела рукой по своему лицу. Ни липкой кожи, ни когтей. Только влага от слез, все еще струящаяся по щекам, и оглушительная тишина в ушах, сменившая тот кошмарный звон. Это был всего лишь сон. Жуткий, слишком реальный сон. Но ощущение той скорби и тяжесть на душе от содеянного были настолько живыми, что заставляли сомневаться. Она сжала дрожащие пальцы в кулаки, пытаясь отогнать остатки жутких видений, и бессильно кивнула своему летающему компаньону и мудрому другу.

ᶻ 𝗓 𐰁

Солнце уже почти скрылось, окрашивая небо в глубокие лиловые тона, когда они направились обратно в город. Паймон, утомлённая впечатлениями, дремала на плече Путешественницы, посапывая. Люмин шла медленно, всё ещё ощущая внутри странную пустоту. Именно в этот момент её взгляд скользнул по опушке леса. И там, в сгущающихся сумерках, она его увидела. Высокий, прямой силуэт под сенью старого дерева. Сердце её провалилось в бездну, а дыхание застряло в горле. Он. В панике она зажмурилась, судорожно сглотнув ком. «Просто галлюцинация, просто тень, — молилась она про себя. — Его тут нет». Собрав всю волю, она вновь открыла глаза. Никого. Под деревом теперь никого не было. Лишь ветер шевелил ветви. Горькое облегчение волной накатило на неё. «Показалось, — слабо подумала она, чувствуя, как дрожь в коленях медленно утихает. — Всё ещё отзывается тот кошмар». И, стараясь не смотреть в ту сторону, она ускорила шаг, проходя мимо. Но она ошиблась. Всевидящее око во тьме было зорче. Всего в нескольких десятках шагов, в непроглядной тени за соседним стволом, Дотторе стоял недвижимо, наблюдая за ней с холодным, научным интересом. Он видел её испуг, её попытку отвергнуть реальность. Лунный свет на мгновение выхватил из темноты его руку в тёмной перчатке. Пальцы медленно, почти задумчиво, перебирали небольшую прядь волос. Прядь, которая даже в этом призрачном свете отливала знакомым, столь уникальным золотистым оттенком. Её оттенком. Ледяная струя снова пробежала по спине Люмин, будто кто-то прошептал ей эту истину на ухо. Её шаг на мгновение дрогнул, но она не обернулась, не поддалась инстинкту. Она просто шла дальше, сжимая кулаки, с каждым шагом ощущая, как по спине за ней ползет невидимый, тяжелый взгляд. Её кошмар не закончился. Он только что начал свой следующий акт.