О безумных идеях

***

То, какую рожу строит Нанами, стоит ему только увидеть этот «пиздец какой-то» только краем глаза — просто бесценно. Знаете, похоже на самое вкуснейшее пирожное или на «я же говорил», когда собеседник крупно проебался, а ты, умный, тут как тут. Ну, Годжо по крайней мере, так себя и ощущает. Да он почти в экстазе. Сейчас у Кенто начнется нервный тик, и он от счастья оргазм схватит. Ладно, это уже слишком. Оргазм — это для Сугуру. Нанами просто удостоится самодовольной моськой. А то смотри, че захотел. И вообще, Годжо еще даже не начинал ничего делать: не лез со всеми целоваться-обниматься-трепатьнервы. Готовился, конечно, и настраивался быть сегодня главным всеобщим раздражителем, но пока что нет. Раньше времени представление не начинают. Вот после третьего звонка — да, а пока рано. Это дело тоже не на дурака — тут надо поймать волну, баланс, связь с космосом и собственную припизднутость за хвост. А то окажется, что все уже в истерике, а салют вы ещё не пускали. А Сатору купил салют. Сатору, может, все это ради салюта и затеял. Ну ладно, ещё ради нервного срыва Утахиме, но это уже побочные цели на низкой сложности. Да и вообще! На Годжо даже не пиздец! Знаете, сколько он времени на это потратил? Вот и не надо. Маленькие еще такие страшные вещи знать. Сугуру шутил, что Сатору с каждым годом все больше и больше ждал этого дня, чтобы все его бесы наконец спокойно себе вышли наружу и выглядели органично. Сатору думал, что он и уж тем более его бесы всегда были очень органичны. Так что да, над костюмом он запарился. В прошлом году он скупил все красные линзы, дабы найти самые подходящие и слишком долго сидел сначала с гримом, а потом с фиксатором. О, еще же кимоно! Там вообще отдельная история, потому что в процессе он психанул и оформил пошив. Словом, проклятие получилось круто, даже если в процессе он словил творческий кризис и был вынужден изучать азы живописи и построения человеческого тела, пока рисовал лишнюю пару глаз. С ним даже сфоткались какие-то подростки в Сибуе. Так что сдавать позиции он просто не мог. Особенно, когда все вокруг уже делали ставки, насколько извращенным это будет в этот раз, потому что в прошлый Годжо нагло игнорировал все общественные нормы и сверкал грудью-пресом- спасибо-что-не-трусами всю ночь, пока Гето своими руками не завязал ему все это безобразие по человечески. Гето вообще был оплодом сознательности и адекватности, так что хоть немного, да компенсировал общий испанский стыд. Он, правда, в отличии от всех этой дуростью откровенно наслаждался и не упускал возможности лишний раз провести кончиками пальцев по выбеленой коже. Но все мы не без греха, да…? Да же? Блять, ладно, Гето делал только хуже, но решение промолчать было самым разумным, а то с этих уродов сталось бы начать обжиматься прям тут при всех. Не уродов — ублюдков.

***

У Сатору была больная голова и еще более больные идеи — Гето это прекрасно знал. Сложно этого не понять, когда вросли друг в друга еще с самого начала, а сейчас вот уже десять лет и кольцо на пальце. И да, у Сатору же больные идеи и большой карман, так что кольцо само собой стоимостью в какую-нибудь небольшую страну. Сугуру не против. Он привык к мажорским замашкам. Ему даже начинало нравится. Не в плане дорогих подарков, а то, на сколько его, о Ками, муж может быть… ну… безбашенным? Знаете, останься Сугуру один, давно бы покрылся плесенью и сожрал сам себя, а так он живет на медленно тлеющей пороховой бочке, полной безумных задумок и планов, и успевает только трепать Годжо по макушке, ухватывая на одну-две секунды, чтобы его вечный двигатель не начал трещать. Сначала это было забавно и интересно, сейчас он плохо себе представляет, чтобы вообще делал, исчезни Сатору вот прям сейчас. Так что, когда Годжо начинает носиться в своём экстазе и ожидании бешенной белкой по магазинам, скупая все, что имеет в себе хоть малейший элемент праздника, он тоже поддается этой суматохе. Ходить за ним следом с уже забитой тележкой и помогать выбирать паутину не сложно, но вот взгляд Сатору в эти моменты… Честно? Сугуру просто влюблённый болван, и если бы Сатору реагировал так на чью-то смерть, Гето бы не раздумывая, перебил всю Японию. Это вам еще повезло, что Годжо Сатору радуется хэллоуину, а не массовому геноциду. Поэтому он болванчиком кивает на все его идеи к этому празднику. Совершенно безвкусная пластиковая тыква со смешным лицом? Да, конечно. Обклеить всю квартиру скелетами, летучими мышами и завесить это все засаленной паутиной? Сатору, не упади с лестницы. Костюмы? Блять. Просто блять. У Гето каждый раз пересыхало в горле и руки заходились дрожью — у Годжо Сатору не было ни стыда, ни совести, так что надеяться на что-то хоть отдаленно приемлемое и приличное было нельзя. Никогда. Вообще. В прошлом году Сугуру как хороший парень держал свои ладони, наровящие залезть чуть глубже под ткань, огладить грудные мышцы, щипнуть за соски, пройтись с нажимом по бокам… Ну в общем он сдерживался, и все конечности находились при нем, пока девушки в том клубе не стали слишком навязчивыми. Ревновать Сатору было просто невозможно — то, как они смотрели друг на друга, вызывало тошноту абсолютно у всех, так и Сатору же постоянно лез под руки, чтобы погладили, потискали и прочее необходимое. Годжо и сам насмешливо фыркал, снимал с себя элегантные и тонкие ручки и снова оказывался где-то под боком, вынуждая смотреть только на себя прекрасного. Но Сугуру все равно мелочно бесился. То, что в этом году все решили собраться у них дома — просто мана небесная, ведь очередной такой развлекательный поход по всем барам Сугуру просто не выдержит и все же зажмет своего мужа в одном из углов. И это будут далеко не их проблемы, что кто-то смотрит. У Гето на данный момент впринципе только одна проблема, и это сам Сатору. Потому что он… бля… Он просто что-то. Сугуру просто начинал подозревать, что Годжо тупо презирает одежду в априори. Ну правда, зачем она такому прекрасному существу? В самом деле. По крайней мере распахнутая полупрозрачная блуза вселяла мало надежды. Красный поблескивающий кристал, который расположился аккурат между ребер прям под грудью вообще добивал. Ками, скользить взглядом чуть выше он просто на просто боялся — монашеская ряса скрыла бы его позорный стояк, но все равно… Боги, эти же издевательство какое-то… Помните, он говорил, что Сатору безумный генератор бешенных идей? Ну так в этой бедной белесой голове почему-то решили, что пробить соски на спор — это гениально. Да Сугуру сейчас тупо слюной захлебнется, ясно вам? Ладно, справедливости ради, проблема была не только сверху… ну в плане посередедине… ну вы поняли. Проблем было куча: начиная с драконьих рогов и огромнейшего хвоста, которые Годжо непонятно, где раздабыл и теперь все их сносил, заканчивая излишне узкими… боги, что это вообще? Гето даже представить себе не может, как это обтягивающий ужас, отдаленно напоминающий штаны, можно было назвать. Лосины? Что это блять? Но да, тяжело смотреть на Годжо было со всех сторон. Гето просто надеялся, что он не начнет и вовсе раздеваться, стоит попасть капле алкоголя в его организм.

***

Сатору не то чтобы уверен на все сто — он в последнее время вообще плохо соображает, так что безоговорочно следовать всему, что велит ему его бредовая голова, не может — но весьма близок к тому, чтобы начать молить всех известных ему богов, по велению больного сознания. Молиться божествам в Хэллоуин — смешно. Но он и правда умирает. Это, должно быть, самая его худшая ночь за последний год. Эту же номинацию в прошлом году забрал точно тот же день. Хэллоуин, наверное, отмечен в этом мире, как день смертников — вроде оно так и должно быть, но что-то не то. На нем, Сатору, определенно лежит какое-то проклятие или вроде того. Возможно оно смертельно, и вообще он сгинет в мучениях. Ну по крайней мере пока что походит именно на это. Подыхать вот так на полу чего-то дома в такую ночь просто на просто стыдно. Ему — так особенно. Это же считай его второе день рождение! Это день поважнее Осёгацу, Рождества и прочей ерунды, которую люди придумали, лишь бы снова не работать. Так что встречать его, упираясь затылком в холод плитки, чтобы хоть немного стало легче, просто нельзя. Ну кто его спрашивал, да? Годжо вообще лучше не спрашивать, раз уж об этом речь зашла. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Потому что иначе он заговорит вам зубы, вынудит раскошелиться на съем квартиры, кучу украшений и покупку «необычного» алкоголя. Ну да, зачем покупать что-то достойное и проверенное, если можно взять ту «ахуенную зеленую бутылку в форме черепа». И «ну пожаааааааалуйстааааа — она ведь крутая»! И да, будьте готовы, что унесет его первым. И дай вам Бог не оказаться после в его биологических остатках, фонтаном бьющих изо рта. У Нанами, вон, до сих пор глаз дёргается от одной только мысли, а уж когда он видит Годжо в опасной близости хоть от чего-то, в составе чего есть более нуля процентов алкоголя — сбегает во благо своего душевного равновесия и чистоты одежды. Никто ведь не хочет, чтобы всеми обожаемый Кенто-кун снова неприятно благоухающий и откровенно грязный пытался в очередной раз придушить демоподомное существо по имени Годжо Сатору. Нет, дело, конечно, не в том, что это может быть излишне жестоко по отношению к той адовой нажравшейся свинье, в которую превращается Сатору после одного шота с двумя пальцами водки на стакан сиропа. Скорее уж все беспокоятся за лицевой нерв Нанами, который в скором времени должен был стянуть его глаза от постоянного сокращения мышц. А он между прочим весьма привлекателен собой — будет очень жалко выбросить все это вот так, только потому что Годжо снова мутит. Так что да — не спрашивайте его никогда и ни о чем. В идеале: заклейте его говорливый грязный рот или купите себе дорогие наушники с хорошим шумоподавлением, чтобы слушать всякие позорные песенки, пока Годжо открывает свою хлеборезку. Сатору болезненно стонет, заставляя себя наконец поднять веки. Сторговаться с самим собой на «еще пять минут» получалось слишком хорошо, но вот облегчения это не приносило. Скорее уж его только больше подташнивало от скопившейся в теле боли и раскалывающейся головы. Перед глазами все кренится куда-то в бок и заходится в сумасшедшей карусели, что еще немного, и он просто свернет себе шею в попытках угнаться за смешавшимися конями и людьми. Становится еще хуже, и тошнота подступает к горлу, царапая стенки желчью, а глаза закатываются, как в каком-то приступе эпилепсии. Он не знает, как выглядят эти приступы, но он, должно быть, представляет из себя что-то похожее. Сатору болезненно жмурится и пытается спастись замедленным дыханием — сомнительно, но хотя бы что-то. Снова прочищать организм но уже от того, что там по идее быть и должно — ну знаете, желудок там, пищевод, все дела — не хочется. Годжо малодушно хочется сдохнуть. О чем вообще речь? О каких органах мы там говорили? Он трется затылком о холод плитки, цепляясь чем-то на голове за стыки, и ноя от того, что ему не дают нормально и спокойно прийти в себя и снова чем-то мешают. К пылающей щеке кто-то прикладывает леденящее стекло — Сатору почти стонет, подаваясь вперед, поближе к своему спасению, но оказывается мягко прижат за плечо обратно к стене. Снова скулит, заламывая брови, и с трудом, но наконец открывает свои лупилки, почти на угад цепляясь пальцами за стакан. Руки не слушаются, двигаются, будто в замедленной съемке и подрагивают, когда он пытается хоть немного напрячь мышцы. — Тише, — бархат чужого голоса приятно давит на голову. Как тёплая грелка на живот зимой — боль не убирает, но становится лучше, даже если череп буквально раскалывается от малейшего движения. Ладони — большие и тёплые — ложатся на макушку, массируют пальцами тянущую от чего-то тяжёлого кожу, и помогают запрокинуть голову, чтобы влить в себя мутную воду из стакана. — Горько, — Сатору снова морщится, собирая языком с губ мелкие крупинки порошка. Не горько — скорее что-то едва сладкое и терпкое, как лекарство. Стакан уже не такой обжигающе холодный, но он все равно притирается щекой, устало выдыхая. Плохо. — Ну мы же не хотим, чтобы тебе и завтра было так же, — Сугуру ласково ворошит белые, влажные от духоты и жары пряди и растирает ноющие виски. Точно. Это же Сугуру. Это милый, заботливый Сугуру, который пришёл его спасать. Как его вообще можно было не узнать, если только он мог так нежно и тепло касаться своими руками, вытаскивая из горячего марева? Это Сугуру. Сугуру это хорошо. Это даже лучше, чем хорошо. Сугуру — это почти панацея. Сугуру. Он так любит Сугуру. — Я знаю, чудовище, — Сугуру тихо посмеивается, мелькает чем-то металлическим и блестящим во рту, прочитав его мысли. Сугуру, наверное, и правда умеет читать мысли. Сугуру ведь почти бог, — Я тоже тебя люблю, но тебе надо умыться, да? Сугуру треплет его как ласкового щенка, воркуя, будто разговаривает с чем-то невероятно милым и не до конца его понимающим. Годжо невероятно близок, но только к непонимающему, потому что глаза так и наровят обратно схлопнутся, а мысли ускользали меж пальцами, оставляя после себя только эмоции и затухающие искры. Едва ли его, обниающимся с унитазом, можно назвать милым, но ведь это Сугуру. Не верить Сугуру нельзя. Это же все равно, что отвергать законы мира. Если Сугуру считает его чем-то милым, значит оно так и есть.