Неженатые женатики

      Геройское дежурство проходит без происшествий, и Кацуки решает немного похулиганить. А чё, адреналин нерастраченный бурлит, ему в таком состоянии на машине ехать попросту опасно. Ещё подрежет какой-нибудь идиот, так потом костей не соберёт. А он не соберёт по осколкам свою и так небезупречную репутацию.       Поэтому он, в лучших традициях комиксов для детишек, скачет домой по крышам. Перелетает с одной на другую с нечеловеческими воплями, машет коллегам, заступающим в патруль, и надеется, что кто-нибудь внизу сейчас показывает на него пальцем и верещит: «Божечки, сам Динамит!». Ах, фанаты.       Правда, он еле находит нужное окно в многоэтажке, где снимает квартиру. Помогают труселя с Всемогущим, висящие на балконе. Кацуки рад бы сказать, что это не его, но, честно говоря, он ни в чем не уверен. Хотя квартиру снимает не один.       Балконная дверь приоткрыта. Возможно, просто для проветривания, но все равно душу греет мысль, что его ждали.       Кацуки прокашливается, и распахивает её чуть ли не с ноги.        — Трепещите, смертные! Бог Смертоносных Взрывов Динамит явился!       И все, что ему отвечают на такое эффектное появление, всего лишь жалкое: «М-м-м». Кацуки ругается себе под нос, и заходит в комнату нормально.       Можно было бы догадаться — Изуку по уши в работе. И хоть бы свет включил. Хоть бы за стол в другой комнате сел. Не-ет, он скрючился на полу, что твоя креветка, обложился бумажками, и только экран ноута освещает его сосредоточенное лицо. Вот маньяк-то. Но это даже мило. Его нахмуренный лоб, его компьютерные очки, прядка, выехавшая из-за уха…       Пока Кацуки им любуется, он неожиданно отмирает.        — Ой, Каччан! — Изуку расплывается в широкой улыбке. Серьёзно, только сейчас заметил?        — Вот как тебя одного оставлять? — ворчит Кацуки совершенно неубедительно. Привык, ещё с тех времен, когда этого товарища на улицу было не дозваться, как только по телевизору шло что-нибудь про Всемогущего. — Деку, ты бы и армию злодеев не заметил!        — А-га, — снова совершенно бездумно отвечает Изуку, стуча по клавишам. Кацуки недовольно цокает языком, снимает наручи и лезет наконец просмотреть, что же там у него такое.       Работы учеников, конечно же. Можно было догадаться. Анализ причуд любого про-героя, ваши мысли о том, как эффективно использовать достоинства и сделать менее критичными недостатки… Кто-то, не будем показывать пальцем, этим всегда занимался и без задания от учителя.       Мать вашу, кто-то ещё помнит Всемогущего. А Круглолицую прям любят, про неё не одна работа. О, и про него есть. Изуку выставил всего 50 из 100, это чего ж там такое понаписали?       Кацуки тянется за листком, и чувствует, как собственное тело орёт на него после долгого рабочего дня. Чем они вообще тут занимаются? Надо переодеваться, надо в душ, ужинать надо, в конце-то концов! И спать.       Ладно, он только с патруля. А это чудо чего в галстуке сидит?       Он обхватывает Изуку руками, утыкается головой в плечо. Тот даже не дёргается, поглубже вдыхает, будто ему нравится запах. Запах разогретого гранатомёта, ага.        — Пошли в душ, а, — Кацуки бодает его своей упрямой башкой, чтобы компенсировать нежность в голосе. — Вместе.       Изуку задумывается, но разве что на секунду. Упертый какой.        — Не-е, — тянет он с явным сожалением. — Мне не так много осталось. Я закончу сначала, а в душ потом.        — Ну у тебя же завтра выходной, — уже откровенно ноет Кацуки, пытаясь одной рукой залезть Изуку под рубашку, а другой — захлопнуть ноут. По рукам, собственно и получает.        — Вот именно, — фыркает Изуку, — я не хочу этим заниматься в свой выходной. В наш выходной.       После такого напоминания Кацуки кабанчиком скачет в ванную. Действительно, чего разнюнился. Их выходной! Да чтобы так совпало — это редкостное явление. А чтоб ещё и не обломалось… То злодеи невовремя вылезут, то ученики Изуку чего-нибудь начудят, то вообще, вези их, мать вашу, на экскурсию, мать вашу, образовательный туризм.       Он наконец избавляется от костюма, моется быстро, весело и зло насвистывая. Единственный сомнительный плюс — с Изуку бы так быстро не получилось.       Кацуки вываливается из ванной, весь такой распаренный и великолепный, но Изуку так все и скрючился над парочкой последних работ, и он решает ему не мешать. Лучше он пока сходит на кухню и сообразит, чего бы им потом поесть.       Но соображать не приходится. Рисоварка полна восхитительного тёплого риса, и рядом с ней — поджаристые котлеты. Разложи все по тарелкам — и кацудон готов.       Можно бы предположить, что чёртов задрот наготовил, а потом отвлёкся на работу, и сам об этом забыл, но Кацуки знает — Изуку не хотел ужинать без него.       Дурак, ну дурак же. Поди мучился битый час над тем, с чем Кацуки бы справился минут за пятнадцать. И писульки старшеклассников давно бы уже были проверены…       А на самом деле, самый дурной дурак тут Кацуки. Потому что он стоит и чуть носом не хлюпает над несчастным кацудоном.       Вот она, самая горячая фантазия человека за двадцать пять — ты приходишь усталый домой с работы, а там ужин на столе. Наконец-то то он понимает маму, которая чуть что — скидывает в чат семьи фоточки с подписью «мой любимый муж сделал то-то». Не такой уж и кринж, оказывается. И вообще, Кацуки бы и сам так сделал, если бы они с Изуку были женаты.       А. Ой. Ы. А эту мысль следует обдумать.        — Я в душ! — раздаётся из комнаты. Кацуки ничего не отвечает, и вообще затаивает дыхание. А то вдруг ещё Изуку каким-то образом обо всем догадается. Пока рано.       Ему нужно покрутить эту мысль, разодрать на кусочки, снова собрать. Намотать десять кругов по кухне — и разогревая ужин, и без всякого толку. Но ни до чего умного не додумывается.       А Изуку, выходящий из ванной, завязывая полотенце на бёдрах, и вовсе трезвости ума не способствует. Вот так вот Кацуки и выпаливает, глядя куда-то на его соски:        — Изуку, выходи за меня. Изуку чуть не роняет на пол бедное полотенечко — не то чтобы кто-то тут против такого поворота событий, хмурит брови и издаёт очередное нечленораздельное:        — А?        — Ну или я за тебя, мне без разницы! — рявкает Кацуки, краснея до кончиков волос.       Он только что сделал Изуку предложение.       Стоя в проёме кухни.       Даже не на одном колене.       Вот кто он после этого, а?       Д-у-р-а-к.        — Ты это с чего вдруг? — осторожно спрашивает Изуку. Зелёные глаза обеспокоены, влажные кудряшки кажутся почти чёрными, на ресницах капельки. Это невыносимо.        — С того, — сквозь зубы объясняет Кацуки, аккуратненько прижимая его к стене — это чтобы осознал серьёзность намерений, — с того, что я тебя люблю, Мидория Изуку.       И хочу постить твои идиотские фотки с подписью «Любимый муж» и красным сердечком.       И хочу отучить тебя, наконец, сидеть в темноте скрючившись.       И хочу до конца жизни собирать тебе бэнто и готовить горячие ужины, и есть твои ужины, которые кажутся в сто тыщ раз вкуснее, хотя ты объективно хуже умеешь готовить.       Мать вашу, как сказать столько всего сразу? Он не говорит ничего. Но, судя по светящимся глазам Изуку и его нахальной улыбке, тот каким-то образом все понимает.        — А. Ну тогда я согласен.       Он говорит это спокойно, немного весело — будто забавный случай рассказывает. И, пока ошалевшего Кацуки затапливает счастьем, выворачивается из его рук, напоследок чмокнув в щеку, снова скрывается в комнате.       На его счастье, отмирает Кацуки не сразу. А как отмирает — кидается убивать.       Но тут же обнаруживает, что этот идиот скачет на одной ноге, пытаясь влезть в домашние шорты. Этак он и сам убьётся.        — И что — это все? — грозно спрашивает Кацуки.        — А чего тебе ещё надо? — несколько ехидно интересуется Изуку, смахивая волосы со лба. — Можем маме позвонить, обрадовать.       Кацуки кривится. Ага, его мама уж точно обрадуется — возможности как следует над ним похихикать. А то и вовсе беззастенчиво оборжать.       Предложение без кольца и не в лучшем ресторане! Эх, а вот мы с твоим отцом… И кто тебя только воспитывал, мда, какая-то загадка.       Видимо, у него настолько расстроенный вид, что Изуку всерьёз пугается. Подходит ближе, обнимает, целует в лоб.        — Эй-эй, Каччан, ты же не обиделся? Я тоже тебя люблю, ты же знаешь, и все это так неожиданно, но очень приятно, хотя не то чтобы неожиданно, я подозревал, что это рано или поздно произойдёт…        — Как же я люблю, когда ты трындишь и трындишь, и трындишь и трындишь, и… — передразнивает его Кацуки.       А Изуку, видимо, любит, когда его дразнят. Потому что заканчивается всё долгими поцелуями. Волосы Изуку все ещё влажные и холодные — расскажите ему кто-нибудь про фен — а рот тёплый, просто восхитительный. Так бы и сожрал всего…       Тут у кого-то из них урчит в животе, и Кацуки осознает, что в первую очередь он бы просто пожрал. А все остальное — потом, если силы останутся.        — Пошли ужинать, — с некоторым сожалением вздыхает он.       — Пошли! — радостно соглашается Изуку. Губы припухли, глаза блестят — как же поцелуи на него хорошо действуют. — А что на ужин?        — Кацудон, — Кацуки косится на него, и понимает, что этот… Этот дурень…       Короче, Изуку оказывается безжалостно обсмеянным с головы до ног. А ужин приходится разогревать по второму разу. На самом деле оба они дураки забывчивые. Ну и пусть. Главное, что они вместе.