Любовь под колпаком

Он падал. Не в бездонную, пронизанную ветром и запахом сахарной ваты тьму циркового купола, где когда-то разбилось его детство, замерцало и исчезло, как погасшая звезда. Не с отвесной ледяной стены готэмского небоскреба, когда город внизу превращался в россыпь ядовитых светляков, а свист ветра в ушах заглушал все мысли. Нет. Это падение было куда страшнее. Оно происходило в полной тишине его собственного измученного сознания. Он падал внутрь себя, в густую, вязкую, смоляную пустоту, что затягивала медленнее и вернее, чем любое физическое падение. Без ветра, без скорости, без адреналина — только неумолимое сползание в бездну собственного истощения. Дик Грейсон сидел в своей квартире в Блудхейвене. Вернее, в том, что по документам значилось его квартирой — четыре стены, потолок, заляпанный тенями от давно снятой мебели, и пол, устланный пылью, что копилась неделями. Он снимал это помещение за неподъемные для его скромной зарплаты детектива деньги, но эти стены так и не впитали его тепло, не стали убежищем. Это была клетка. Красивая, с видом на вечно неспящий город, но от того не менее надежная. Воздух был спертым, тяжелым, пахшим остывшим кофе из чашки, стоявшей на полу у дивана, словно заброшенная святыня, и пылью, оседающей на стопки недостанванных из картонных коробок книг. Книги были его тихой мечтой — когда-нибудь сесть, разобрать их, расставить на полки, которые он так и не купил, и провести тихий вечер в обнимку с вымыслом, а не с криминальными протоколами. Но мечта эта была такой же призрачной, как и сон. Потому что главным жильцом этой квартиры, ее незримым, вселяющимся во все щели тираном, был Шум. За стеной, справа, гремел бесконечный, бессмысленный сериал. Взрывы, выстрелы, пафосные, надтреснутые от дешевой аппаратуры диалоги пробивали картонный барьер с настойчивостью отбойного молотка. Каждый смех за стеной, каждый взрывной эффект — это был удар молотка по наковальне его терпения. Слева, сверху, топало что-то тяжелое, вероятно, шкаф, который передвигали вот уже третий час подряд. Грохот сопровождался сдержанными, но оттого еще более пронзительными, точно ржавые гвозди, криками вечно ссорящейся пары. Он слышал обрывки фраз, улавливал истеричные нотки в женском голосе, грубый, приглушенный рык — в мужском. Это была чужая жизнь, чужая боль, выплескивающаяся за пределы их личного ада и затопляющая его. А с улицы, через приоткрытое для хоть какой-то вентиляции окно, вползал гул. Бесконечный, многослойный, живоглотовый гул мегаполиса. Сирены скорой помощи, чей вой прорезал ночь как скальпель, басовитый рев мотоциклов, обрывки оглушительной музыки из проезжающих тачек, сливавшиеся в один непрерывный, оглушающий симфонический кошмар. Этот шум не просто слышался. Он въелся в виски раскаленными иглами. Он был физическим давлением, тупым и изматывающим, что сжимало черепную коробку в тисках. Каждый нерв был натянут, как струна на перегретом инструменте, готовая лопнуть, взвизгнуть и оборваться от очередного хриплого смеха за стеной или нового витка бессмысленной ссоры наверху. Он чувствовал, как под кожей на его шее и плечах застыли каменные глыбы зажимов. Дыхание было поверхностным, прерывистым, будто он постоянно находился на грани паники. Он провел ладонью по лицу, и кожа показалась ему наждачной бумагой, чужой и мертвой. Три ночи подряд в Блудхейвене. Сначала — изматывающая погоня за маньяком, устроившим бойню в порту, залившим помосты кровью и оставившим за собой шлейф изуродованных тел. Потом — бумажная волокита с отчетами, которую он ненавидел всем сердцем, эти бесконечные формы, графы, лицемерные улыбки начальства. Потом — срочный вызов в Готэм на подмогу Брюсу, сорвавший и без того призрачный, выстраданный шанс поспать хоть пару часов. А сегодня — десятичасовое дежурство в участке, с бесконечным потоком мелких, грязных преступлений и вечными, как этот шум, разборками пьяных, обозленных на весь мир людей. Соловей. Ирония судьбы, горькая и беспощадная. Его прозвище ассоциировалось с мелодией, с полетом, с легкостью парения в ночном небе. А он чувствовал себя загнанной в клетку птицей, с подрезанными крыльями, орущей в оглушительной какофонии чужих голосов, чужих драм, чужих жизней. Его собственная песня застряла в горле комом немого отчаяния. Он попытался сосредоточиться на рапорте, который открыл на своем лэптопе. Экран был единственным источником света в комнате, его холодное, синеватое сияние выхватывало из тьмы его бледные пальцы, беспомощно лежавшие на клавиатуре. Буквы плыли, сливались в серые, бессмысленные, танцующие пятна. Голова была тяжелой, налитой горячим, пульсирующим свинцом. Затылок ныл тупой, знакомой до тошноты болью — верным предвестником мигрени, старым, нелюбимым товарищем, который навещал его всякий раз, когда тело и психика достигали своего критического предела, подавая последний, отчаянный сигнал бедствия. — Черт, — прошептал он, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, затерявшись в какофонии. Он закрыл глаза, надеясь найти хоть крупицу темноты и покоя. Но и внутри стоял тот же гул. Фантомный, но от того не менее реальный. Отзвук сирен, эхо криков, визг тормозов. Он был везде — снаружи и внутри. Не было тишины. Не было просвета. Не было той самой тихой гавани, ради которой, как он наивно полагал, он и завел это место. Он вспомнил, как неделю назад, в аналогичном состоянии, на грани срыва, он проговорился об этом Джейсону. Вернее, не проговорился, а сорвался, как лопнувший трос. Они стояли на промозглой, продуваемой всеми ветрами крыше в Готэме, после совместной, на удивление слаженной, но оттого не менее жестокой операции по задержанию партии оружия, предназначенного для уличных банд. Джейсон, как всегда, был едок, язвителен, отпуская колкости по поводу его «блестящих лидерских качеств», которые, по мнению Джейсона, чуть не привели к провалу и гибели одного из наемников. — Хотя чего я хочу от человека, который, по слухам, засыпает на ходу в своем Блудхейвене, — тогда бросил Джейсон, с раздражением перезаряжая свои пистолеты. — Что, красавчик? Соседи по ночам не дают баловать перед зеркалом? Репетируешь новые позы для фотосессий? Обычная, грубая насмешка Джейсона. Та, что годами была его броней и оружием. Но в тот вечер Дик был слишком измотан, слишком истончен, чтобы парировать, чтобы сохранять свой привычный, легкомысленный фасад. Усталость смыла все защитные слои, обнажив сырую, болезненную нервную ткань. — Они не дают спать, точка, — сквозь стиснутые зуба, глядя куда-то в сторону мокрого от дождя асфальта крыши, выдохнул он. — Вообще. Никогда. Как будто у них там перманентный день города с салютом из перфораторов и оральных сражений. Джейсон тогда лишь хмыкнул, коротко и безразлично, и больше не возвращался к теме. Он просто закончил перезарядку, сунул пистолеты в кобуры и, не прощаясь, скрылся в темноте, оставив Дика наедине с его истощением и нарастающей мигренью. Дик тут же забыл об этом разговоре, списав его на очередной эпизод их вечного, ритуального противостояния. Теперь же, сидя в самом сердце этого ада из звуков, он снова вспомнил тот хмык. Безразличный. Скептичный. Казалось бы, лишенный всякого смысла. «На что я надеялся? — с горькой, почти болезненной усмешкой подумал Дик, вжимаясь затылком в жесткую спинку дивана. — Что Джейсон Тодд, Красный Колпак, готэмский призрак и гроза преступного мира, приедет в Блудхейвен и вежливо попросит моих соседей вести себя потише? Или, того хуже, пригрозит им?» Мысль была настолько абсурдной, что он чуть не рассмеялся вслух, но смех застрял в горле, превратившись в короткий, надломленный звук. Нет. Его проблемы, его мелкие, бытовые мучения никого не волновали. Ни Брюса, вечно погруженного в пучину своих демонов и трагедий, ни Тимa, с головой ушедшего в свои киберрасследования и корпоративные битвы, уж тем более Джейсона, который, казалось, видел в нем лишь бледную тень того, кем он должен был быть. Он потянулся к чашке с кофе, сделал еще один глоток. Холодная, горькая, отдававшая остывшей сковородой жижа обожгла желудок, но не прояснила сознание. Давление в висках нарастало, пульсируя в такт завываниям сирены за окном. Еще один вечер без сна. Еще одна ночь, когда он будет ворочаться на диване, слушая, как за стеной кто-то с маниакальным упорством переставляет мебель, а потом, на автопилоте, облачится в костюм и уйдет на патруль с помутненным сознанием, с замедленной реакцией, с туманом в глазах. Одна ошибка. Всего одна. Одна лишняя секунда на принятие решения. И… Он резко встал, отшвырнув ноутбук в сторону так, что тот едва не улетел с дивана на пол. Ему нужно было выбраться. На крышу. На улицу. В ночь. Куда угодно. Лишь бы не здесь. Лишь бы не в этой звуковой камере пыток. Патруль в Блудхейвене в одиночку в таком состоянии был чистым самоубийством. Но оставаться здесь, слушая, как его рассудок медленно, но верно превращается в кашу, — было не лучше.

***

А в это время в другом, промышленном районе Готэма, в своей неприметной, но отлично укрепленной, напоминающей бункер квартире, Джейсон Тодд сидел перед мощным компьютерным терминалом. Экран был разделен на десятки окон, показывающих взломанные камеры наблюдения, транскрипты полицейских частот, потоки данных с уличных форумов — нервный пульс города, поданный в виде сухих, безэмоциональных строк и пикселей. Его взгляд, привыкший выхватывать суть из хаоса, скользнул по очередной порции данных. Транскрипт недавнего разговора двух офицеров из блудхейвенского участка. Один, старый, видавший виды сержант, в шутку жаловался своему напарнику на «этого Грейсона», который в последнее время выглядит как «ходячий зомби» и «вчера чуть не поймал на взвод курок какого-то парня с перфоратором в его доме, едва не впаял тому статью за нарушение общественного спокойствия с отягчающими». Уголок рта Джейсона, обычно поджатый в выражении скепсиса или презрения, дернулся. Соловей. Первый Робин. Золотой мальчик. Чуть не арестовавший гражданского за ремонт. Картина была настолько нелепой, что вызывала не смех, а некое раздраженное недоумение. Должно быть, дела и вправду были хуже некуда. Он откинулся на спинку своего кожаного кресла, скептически, почти громко хмыкнув в тишину своей обители. Какая, в сущности, разница? Дик — большой мальчик. Взрослый, опытный боец. Сам разберется со своими бытовыми проблемами. У него есть свой блестящий образ, своя, казалось бы, идеальная жизнь, полная одобрения и признания. Пусть сам и расхлебывает последствия своего выбора. Но мысль, навязчивая и неотвязная, как зубная боль, не уходила. Она обрастала деталями. Он видел того самого «Соловья» всего пару дней назад на той самой крыше — глубокие, фиолетовые тени под глазами, неестественная, восковая бледность, микроскопическая, но для опытного глаза заметная задержка реакции в бою, когда он на секунду задумался, прежде чем парировать удар. Такие вещи на их работе заканчивались плохо. Очень плохо. Часто — фатально. Он знал это лучше кого бы то ни было. Его знакомство со смертью, его личные, интимные отношения с нею были куда более тесными и продолжительными, чем у любого из них. Он чувствовал ее холодное дыхание на своей шее каждый день. — Черт побери, — проворчал он себе под нос, с силой потирая переносицу, словно пытаясь стереть назойливый образ. Он ненавидел эту свою черту. Эту чертову, унаследованную от старого маньяка потребность в контроле, эту внутреннюю, не умолкающую сирену, этот компас, который, несмотря на всю пролитую кровь, на всю злость, на старые и новые обиды, на годы, проведенные в аду и за его гранью, все равно упрямо, как идиот, указывал на одно и то же проклятое слово — «семья». Семья, которая его отринула. Братья, которые смотрели на него как на проблему, на неудавшегося клона, на провалившийся эксперимент, на призрак в их уютном, пусть и трагичном, пантеоне. Помочь? Зачем? Ради чего? Чтобы услышать очередную заученную лекцию о методах и морали? Чтобы увидеть в их глазах — и в первую очередь в глазах Дика — ту самую, ядовитую, снисходительную жалость, которая сводила его с ума, которая была в тысячу раз хуже откровенной ненависти? Нет уж. Спасибо. Он с этим уже сталкивался. И этого ему хватило на всю оставшуюся жизнь. Но… оставить его тонуть в этом дерьме? Позволить ему из-за какого-то долбанного бытового шума, из-за пары идиотов с перфоратором и истеричных соседей совершить роковую ошибку на патруле? Допустить, чтобы этот вечный, надоедливый «красавчик» размазал свои мозги по грязному асфальту какого-нибудь блудхейвенского переулка из-за замедленной реакции? Что-то в его груди, холодное и тяжелое, сжалось в тугой, болезненный узел. Джейсон резко, почти яростно встал, с такой силой, что кресло откатилось назад и ударилось о стену. Он потянулся к своей потертой кожаной куртке, висевшей на спинке стула как сброшенная кожа. Помощь — это было слишком громко сказано. Слишком пафосно. Слишком по-семейному. Нет. Он просто… устранит раздражающий фактор. Как устранил бы любого другого врага, мешающего операции. Просто этот враг оказался в виде пары идиотов с перфоратором и крикливой парочки сверху. Мишень, а не человек. Проблема, а не трагедия. Он не собирался подходить к Дику с похлопыванием по плечу и словами поддержки. Не собирался звонить и предлагать свою помощь. Это было не в его стиле. Его стиль был иным. Более прямым. Более… уличным. Более насмешливым. Таким, чтобы никто — и в первую очередь сам Дик Грейсон — не усомнился в его истинных, глупых и ненужных никому мотивах. Чтобы это выглядело как издевка. Как очередной выпад. Как все, что угодно, только не проявление той самой, предательской, слабой заботы. Он натянул куртку, почувствовав привычный вес кевларовых вставок на плечах. План, грубый и эффективный, уже созревал в его голове, обрастая деталями. Он вышел из квартиры, и его тяжелые, мерные шаги отдавались гулким, одиноким эхом в пустом бетонном подъезде, словно отсчитывая время до начала маленькой, личной войны с хаосом, терзающим его брата.

***

Прошло три дня. Три дня, которые Дик провел в состоянии зыбкого, нервного полусна, все так же просыпаясь от каждого грохота и ворочаясь в постели с ощущением, что его мозг вот-вот лопнет, как перезрелый плод. Он возвращался домой после очередной изматывающей, шестнадцатичасовой смены. Ноги были ватными, веки отяжелевшими, как будто к ним привесили свинцовые грузила. Он почти волочил ноги, поднимаясь по лестнице, его плечи инстинктивно, еще до того, как он вставил ключ в замок, напряглись в ожидании привычного, оглушительного грохота, того ада, что ждал его за дверью. Но ничего не было. Он замер на лестничной площадке, ключ наполовину вставленный в замочную скважину, и прислушался. Тишина. Не абсолютная, нет. С улицы все еще доносился сдержанный гул города. Но за стенами — ничего. Ни оглушительной музыки, ни истошных криков, ни ненавистного, сверлящего мозг дребезжания перфоратора. Только гул крови в его собственных ушах и отдаленные, приглушенные, будто из другого измерения, звуки жизни за стеклом. — Неужели… переехали? — пробормотал он, и его голос прозвучал невероятно громко в этой новой, непривычной тишине. Сердце почему-то забилось чаще, с странным, тревожным предчувствием. Он повернул ключ и вошел в квартиру. Его встретили два сюрприза. Первый — воздух. Он был свежим. Чистым. По-настоящему свежим, как после грозы. Кто-то, видимо, уборщица, которую он нанимал раз в месяц и которая должна была прийти только через неделю, все-таки зашла и проветрила. Хотя окно было закрыто. И пахло не только свежестью, но и легким, едва уловимым ароматом чего-то… нового. Второй сюрприз лежал прямо у порога, на голом полу. Небольшая, но плотная, тяжелая картонная коробка без каких-либо опознавательных знаков, кроме обычной белой этикетки, на которой были напечатаны его имя и адрес. Ни обратного адреса, ни логотипа компании-перевозчика. Ничего. Осторожность, вбитая в него годами тренировок и реального опыта выживания, сработала мгновенно, заглушив первоначальное изумление. Он присел на корточки, осматривая посылку визуально, затем осторожно потряс ее. Ничего не дребезжало, не шипело. Он проверил ее портативным сканером на предмет взрывчатки и биологической угрозы. Чисто. Только содержимое. С любопытством, смешанным с недоверием, он вскрыл коробку острым ножом, который всегда носил с собой. Внутри, аккуратно, почти с любовью упакованные в несколько слоев пузырчатой пленки, лежали два предмета. Первый — свернутый тугим рулоном ковер. Но не обычный, дешевый, с синтетическим ворсом. Нет. Этот был явно специальным, очень тяжелым, с толстой, плотной, похожей на резину основой. Дик потрогал его — материал был непривычно прохладным и приятным на ощупь, явно дорогим, высокотехнологичным. Звукопоглощающим. Он понял это сразу, интуитивно. Этот ковер был создан, чтобы гасить вибрации, поглощать волны, создавать островок безмолвия. Второй предмет был меньше, изящнее. Стильная, черная, бесшовная маска для сна из какого-то невероятно шелковистого, высокотехнологичного материала, который казался невесомым. В ее края были встроены тонкие, почти неощутимые элементы подогрева. И к ним была прикреплена небольшая, сложенная пополам записка. Бумага — самая обычная, канцелярская. Печать — стандартный, безликий шрифт, который невозможно было отследить. Текст был кратким, ядовитым и до боли знакомым по своему тону: «Спи, красавчик. Готэму нужен хоть один бодрый Соловей, а не зомби в обтягивающих штанах». Дик замер на корточках, сжимая в одной руке маску, такую теплую и нежную, а в другой — этот кусок бумаги с грубой, анонимной насмешкой. Его мозг, заторможенный усталостью, сначала просто отказывался обрабатывать информацию. Анонимный подарок. Насмешка. Исчезновение шума. И вдруг, не как медленное осознание, а как ослепительная, обжигающая вспышка молнии в кромешной тьме, его пронзила догадка. Она ударила с такой силой, что у него перехватило дыхание. Соседи. Внезапная, неестественная, подозрительная тишина, воцарившаяся с военной точностью. Эта… идеальная, насмешливая, подобранная именно под его незаметные для посторонних нужды помощь. Стиль. Вселенческое, ядовитое «Я тебя вижу» и одновременно — «Делай вид, что этого не было». — Джейсон, — прошептал он в гробовой тишине своей внезапно преображенной квартиры, и это имя прозвучало не как обвинение, а как откровение. Это не была работа Брюса. Брюс, с его прагматичным, гигантским размахом, просто купил бы ему целую звукоизолированную квартиру или, того хуже, прочитал многочасовую лекцию о необходимости медитации, контроля над стрессом и дисциплины ума. Тим, с его рациональным подходом, оставил бы ему ссылку на какое-нибудь приложение с генератором белого шума или прислал бы пару научных статей о вреде недосыпа. Дэмиэн фыркнул бы и заявил, что подобная слабость недостойна Наследника Бэтмена, и что истинный воин должен уметь отдыхать под аккомпанемент боя. Только Джейсон. Только он, с его уличной, жестокой романтикой и спрятанной за семью замками раной, мог действовать так — грубо, насмешливо, напоказ отрицая любое участие, но при этом решая проблему с пугающей, военной эффективностью. Устранить источник шума на улице его же методами — без лишнего шума, но не без угроз. И подкинуть дорогой, высокотехнологичный, подобранный именно под его, Дика, нужды подарок, прикрыв его колкостью, как щитом, как дымовой завесой. Это не была жалость. Это было… понимание. Глубокое, почти интуитивное понимание того, что Дик Грейсон, первый Робин, лидер Юных Титанов, символ надежды для многих, не пожалуется. Не попросит о помощи. Не признается в слабости. Он будет молча, стиснув зубы, терпеть, улыбаться, шутить и нести свой крест, пока не сломается, не упадет замертво или не совершит ту самую роковую ошибку. И Джейсон, сам прошедший через ад и знавший цену молчаливому страданию, цену маске, которая прирастает к коже, не мог этого допустить. Не по-семейному. Не из любви. А из какого-то своего, исковерканного, но неистребимого чувства ответственности за «своих».