Любовь под колпаком

Ирония ситуации была настолько горькой и совершенной, что ее можно было почти ощутить на вкус — как привкус крови после удара по губам. Четверо воинов, каждый из которых в одиночку бросал вызов самому хаосу Готэма, каждый — сила, способная изменить ход битвы, оказались в плену у самой древней, банальной и неукротимой силы — природы. Шторм, обрушившийся на город, был не просто непогодой. Это был гневный, первобытный рев стихии, разрывающий небо в клочья молниями, заливающий землю потоками ледяной, пронизывающей до костей воды и обрушивающий ветер, который с корнем вырывал деревья, сносил линии электропередач и грозил сорвать с петель стальные ворота их импровизированного убежища. Заброшенный склад на самой окраине промышленного района, куда они всего час назад загнали банду торговцев оружием, стал их невольной, холодной и мрачной крепостью. Обрушение путепровода и размытые потоками воды дороги отрезали все возможные пути к отступлению. Они были в ловушке. Воздух внутри был густым, спертым, тяжелым. Он пахнул ржавым металлом, вековой пылью, мокрой шерстью их плащей и едва уловимым, но устойчивым запахом человеческого отчаяния. В центре огромного, пустого пространства, напоминавшего звериную пасть, на разостланном брезенте, тлел и потрескивал костер, сложенный из обломков деревянных поддонов. Огонь был их единственным, с трудом добытым завоеванием в этой битве со стихией, маленьким, трепетным, почти живым островком тепла и света в безбрежном, враждебном море холода и тьмы. Его апельсиновые отблески нервно танцевали на их лицах, выхватывая из мрака глубокую усталость, грызущее напряжение и свежие следы недавней, жестокой схватки. Напряжение витало в воздухе, более густое и удушливое, чем дым от костра. Они сидели, разбившись на отдельные, враждебные островки, как представители враждующих кланов, случайно загнанные в одно ущелье. Дик прислонился спиной к холодной, бетонной стене, его лицо было мертвенно-бледным, с синеватыми, как синяки, тенями под глазами, но на его губах все еще играла привычная, старательная, почти рефлекторная улыбка. Он пытался из последних сил играть роль миротворца, роль старшего брата, склеивающего осколки, но запасы его безграничного, казалось бы, оптимизма были на исходе, исчерпаны до дна. Тим сидел, скрестив ноги, уставившись в потухший экран своего планшета, но его взгляд был пустым и остекленевшим, устремленным вглубь себя, в лабиринт собственных мыслей и неудач. Дэмиэн, закутавшись в аварийное серебристое одеяло, сидел с идеально прямой, по-военному выверенной спиной, но его плечи были неестественно и жестко напряжены, а взгляд, устремленный в одну точку в огне, был отрешенным, уставшим и по-детски потерянным. И Джейсон. Он стоял поодаль, в самой глубине тени, прислонившись к ржавой железной балке, его скрещенные на груди руки и нахмуренный, угрюмый взгляд были живой, непреодолимой стеной, сознательно воздвигнутой между ним и остальным миром. Ссора вспыхнула внезапно, как порох, подожженный случайной, ничтожной искрой. Повод был пустяковым, смехотворным — кто-то не так посмотрел, кто-то не то сказал, не так вздохнул. Но за этим пустяком, как за тонкой бумажной ширмой, стояли недели и месяцы накопленной усталости, старые, не зажившие обиды, горький осадок невысказанных претензий и тяжелый, давящий груз общих и личных трагедий. — Если бы ты следил за своим сектором, как положено, а не витал в облаках своих цифровых фантазий, нам бы не пришлось сейчас отсиживаться здесь, как затравленным крысам! — резко, срывающимся на высокой ноте голосом бросил Дэмиэн, обращаясь к Тиму. Каждое его слово было отточенным клинком. — Мой сектор был под полным контролем, пока кто-то, — Тим язвительно, с холодной злостью посмотрел на Дика, — не решил проявить очередной приступ «героической инициативы» и не вломился в самый эпицентр без единой мысли о последствиях и прикрытии! — Эй, парни, успокойтесь, давайте без этого, — голос Дика прозвучал хрипло, надтреснуто, в нем слышалась беспомощность и мольба. — Мы все устали. Ситуация дерьмовая, я знаю. Но не надо усугублять. Пожалуйста. — Не надо усугублять? — фыркнул Тим, с силой отшвыривая планшет в сторону. — Легко говорить, когда твоя «блестящая инициатива» чуть не оставила нас всех без прикрытия и с пулями в спине! Дэмиэн вскочил на ноги, его одеяло соскользнуло на грязный пол. — Я действовал по обстановке! В отличие от некоторых, я не жду, сложа руки, пока противник милостиво сложит оружие у моих ног и попросит прощения! — Ты действовал как безрассудный, необученный щенок! —А ты как трус, боящийся испачкать свои перчатки! Ссора нарастала, как снежный ком, катящийся с горы. Голоса становились все громче, пронзительнее, слова — все острее, ядовитее, больнее. Они швыряли друг в друга обвинения, старые, истлевшие упреки, вскрывали старые раны, как заправские хирурги-садисты. Дик пытался вставить слово, вставить свое тело между ними, но его голос тонул, пропадал в этом оглушительном хаосе взаимных обид. Он провел дрожащей рукой по лицу, закрыв на мгновение глаза, и в его взгляде, когда он вновь их открыл, мелькнуло такое откровенное, неприкрытое страдание и полное бессилие, что стало физически больно смотреть. И тут, в самый разгар перепалки, на самом ее пике, когда казалось, что слова вот-вот закончатся и они сойдутся в настоящей, отчаянной драке, Дик вдруг обернулся к той глухой тени, где стоял Джейсон, не принимавший до сих пор никакого участия в этом безумии. — Спасибо, Джей, — сказал он, и его голос внезапно стал тихим, очень уставшим, но на удивление четким. Он прозвучал как колокол в кромешной тишине, хотя тишины не было. — Спасибо, что хоть костер разжег. А то мы бы реально замерзли насмерть в этой ледяной гробнице. Тим, не глядя на Джейсона, бормотал, все еще кипя от злости, но уже больше по инерции: — Да, это твоя стихия — ломать и жечь. По крайней мере, в этом ты преуспел. Единственное, что получается хорошо. Дэмиэн фыркнул, снова кутаясь в одеяло, его голос прозвучал презрительно: — Элементарное действие для человека с его... опытом. Единственное, чему он научился в своих трущобах. И в тот самый момент, когда эти слова, казалось бы, обычные, даже колкие, повисли в сыром, холодном воздухе, что-то щелкнуло. Щелкнуло не в ушах, а в самом сознании. У каждого из них. Одновременно. Это была не просто цепь случайных, параллельных мыслей. Это было синхронное, почти мистическое озарение, прорвавшее плотину усталости, гнева и взаимного непонимания. Это был шквал, который смыл всю шелуху и обнажил голую, неоспоримую правду. Дик замолчал на полуслове. Его взгляд, еще секунду назад полный отчаяния и боли, стал остекленевшим, устремленным внутрь себя, вглубь памяти. Он смотрел на танцующие, живые языки пламени, но видел не их. Он видел свою одинокую квартиру в Блудхейвене. Невыносимый, оглушающий, сводящий с ума шум, вбивавший в его виски раскаленные гвозди каждый вечер. И ту самую, наступившую внезапно, звенящую, целительную тишину. Он чувствовал под ногами тяжелый, дорогой, звукопоглощающий ковер. Ощущал на лице тепло, исходящее от шелковистой, высокотехнологичной маски для сна. И видел перед глазами насмешливую, анонимную записку: «Спи, красавчик... Готэму нужен хоть один бодрый Соловей...» Его глаза медленно, почти механически поднялись и встретились с взглядом Джейсона, все еще скрытого в тени. И в них не было ни капли упрека. Было потрясение. Глубокое, всепоглощающее. Было ошеломляющее понимание. Тим сидел, совершенно неподвижно, окаменев. Его пальцы, только что яростно стучавшие по клавиатуре, замерли в воздухе. Он смотрел в темный экран планшета, но видел не его. Он видел потрепанный, грязный, пахнущий чужим потом и страхом блокнот. Кривые, небрежные строчки, уличные прозвища, таинственные схемы старого, давно умершего Ист-Энда. Ключ. Тот самый ключ, который он не мог найти в своих безупречных цифровых архивах. Ключ, который ему подбросили прямо в его личное пространство. Ключ, который спас его расследование, спас жизни и вернул ему веру в себя. «Спроси у того, кто мыл свои ботинки в лужах Ист-Энда...» Он медленно, как во сне, обернулся и посмотрел на Джейсона, и его обычная, язвительная, защитная маска треснула, рассыпалась, обнажив под ней чистый, немой, детский шок. Дэмиэн, сжавшийся в своем серебристом коконе, вдруг выпрямился, как по команде. Его взгляд, всего мгновение назад полный высокомерия и непримиримого гнева, смягчился, стал задумчивым, почти нежным. Он смотрел на огонь, но чувствовал не его тепло, а прохладу и упругость гелевой прослойки на внутренней стороне новой, идеально сидящей, не натирающей защитной вставки на его предплечье. Он вспомнил тот ослепляющий взрыв боли, унижение от того намеренного, жестокого столкновения в Пещере. И тот маленький, анонимный тюбик с мазью, пахнущей не аптекой, а знанием, травами и... заботой. «Адекватны...» — прошептал он про себя, почти беззвучно, и это слово, обычно сухое и оценочное, теперь звучало не как констатация факта, а как величайшее, самое искреннее признание, на которое он был способен. Его взгляд, тяжелый, оценивающий, но теперь лишенный всякой враждебности, медленно поднялся и упал на Джейсона. Воцарилась тишина. Глубокая, оглушительная, абсолютная. Наполненная лишь треском огня, завыванием ветра снаружи и громким стуком собственных сердец. Ссора умерла на корню, сметенная, уничтоженная этим шквалом одновременного, всеобщего откровения. Они смотрели на Джейсона — на его ссутулившиеся, будто несущие на себе весь груз мира плечи, на его большие, сильные руки, все еще крепко сцепленные на груди в жесте защиты, на его лицо, упрямо отворачивающееся от них, — и наконец увидели. Видели не Красного Колпака. Не гневного, обиженного, опасного изгоя. Не проблему. Они видели брата. Брата, который молча, терпеливо, упрямо помогал каждому из них. Грубо. Насмешливо. Отрицая всякое участие. Отрицая саму возможность того, что ему не все равно. Но помогал. Именно тогда, когда это было нужнее всего. И именно тем единственным способом, который каждый из них, со своим гонором, своими ранами и своими принципами, мог принять, не растеряв своего достоинства, не чувствуя себя униженным или обязанным. Это не была сентиментальность. Это была суровая, чеканная, неоспоримая правда, вставшая перед ними во весь рост в тусклом свете костра. Дик первый нарушил это тяжелое, насыщенное молчание. Он медленно, как старик, подошел к костру и опустился рядом с ним на корточки, его усталое, исхудавшее лицо озарила не натянутая, профессиональная, а по-настоящему теплая, мягкая, обезоруживающе искренняя улыбка. В его глазах стояли слезы, которые он не стыдился. —Серьезно, Джей, — сказал он тихо, глядя не на него, а на пламя, как будто говоря с ним через огонь. — Спасибо за костер. И... и за все остальное. За ту тишину. Тим, все еще не поднимая глаз, проговорил, и его голос был непривычно тихим, без единой нотки привычной колкости или сарказма: — И за ту штуку с архивом... тоже. Этот блокнот. Он был... ключевым. Это было... важно. Очень. Дэмиэн, не меняя своей гордой позы, изрек с привычной для себя прямотой, но в его ровном, четком тоне не было и тени прежнего высокомерия или презрения: — Мазь была... высокоэффективна. А вставки... обеспечили превосходную защиту. Джейсон несколько секунд молчал. Он стоял в тени, и они не видели его лица, только сжатые кулаки и напряженный контур спины. Казалось, он превратился в каменное изваяние, в статую молчания и боли. Затем он издал раздраженный, глубокий, из самой груди исходящий вздох, полный такого наигранного, театрального недовольства, что это в иной ситуации показалось бы комичным. — Боже, — его голос прозвучал хрипло, прокуренно, с легкой дрожью, которую он тщетно пытался скрыть. — Вы невыносимы. Абсолютно, окончательно невыносимы. Сидите тут, ноете, как старухи на лавочке, разливали друг на друга свое дешевое психоаналитическое дерьмо, а теперь решили в порыве коллективного помешательства... что? Обнять меня? Пропеть хором? Вы совсем с катушек слетели. Он оттолкнулся от балки и сделал несколько резких, нервных шагов к костру, выходя из тени. Его лицо, освещенное прыгающим светом огня, было по-прежнему хмурым, недовольным, но в его глазах, этих вечно скрывающих целую вселенную боли и одиночества глазах, плескалось, боролось, прорывалось наружу что-то сложное и уязвимое — смущение, растерянность, облегчение, и та самая, тщательно, до последней капли, скрываемая, но от того еще более явственная забота. — Ладно, черт побери, — буркнул он, с силой роясь в своем потертом, потрепанном походном рюкзаке. — Кто хочет супа? Консервы. Армейские, с позапрошлого века. Гарантирую, что вкус — такое непередаваемое дерьмо, что вы сразу забудете всю эту дурацкую, слюнявую болтовню и вспомните, как на самом деле сильно ненавидите друг друга. Только, ради всего святого, не нойте потом о несварении желудка или гастрите. Это было его «Пожалуйста». Его «Я слышу вас». Его «Я вас тоже... люблю, идиоты». Его единственно возможный, грубый, неуклюжий, но до слез искренний способ сказать, что он слышит, понимает и, что самое главное, принимает их благодарность, не произнося при этом ни одного сентиментального, пафосного слова, которые застряли бы у него комом в горле. Он достал несколько помятых банок, вскрыл их своим складным ножом с ловким, привычным движением и поставил на край перевернутого ящика у самого жара костра. Пар от них поднялся в холодный, сырой воздух, заклубился белым, почти домашним облаком. И в этот самый момент, в этот миг, что-то в самой атмосфере сарая сломалось, переключилось, изменилось раз и навсегда. Атмосфера перестала быть враждебной, натянутой, колючей. Напряжение растаяло, испарилось, как утренний туман под первыми лучами солнца. Его сменило другое чувство — тяжелое, еще не привычное, но невероятно теплое и прочное. Чувство общности. Дик первым подошел и потянулся за своей долей, его движения были плавными, умиротворенными. Потом Тим, с легкой, почти неуловимой, но настоящей улыбкой, тронувшей уголки его губ. Даже Дэмиэн, с обычной для него церемонной вежливостью, принял предложенную ему банку, кивнув при этом коротко и почтительно. Они ели этот «невкусный», безвкусный суп, сидя вокруг костра, образующего теперь не просто источник тепла, а некий сакральный круг. Они не разговаривали. Не было нужды в словах. Все, что можно было сказать, уже прозвучало в том оглушительном молчании. А потом пошел «сыр». Точнее, его подобие. Джейсон, покопавшись в рюкзаке, извлек заветренную, покрытую странными пятнами колбасу. —Деликатес, — мрачно объявил он, нарезая ее тем же ножом, что вскрывал банки. — Говорят, в ней есть все, что нужно выживальщику: белок, консерванты и неопознаваемый вкус, который отбивает желание жить. Тим, осторожно пробуя, скривился. —Интересно, какой протокол отравления срабатывает первым? — поинтересовался он с ложной серьезностью. — Неврологический или гастроэнтерологический? —Оба, — без тени улыбки ответил Джейсон. — Но последовательность — сюрприз. Дик, жуя с видом дегустатора, сказал: —Знаешь, а после твоего супа это даже... съедобно. Как будто одно дерьмо нейтрализует другое. —Я всегда стремился к гармонии, — парировал Джейсон. Даже Дэмиэн, обычно брезгливый к такой пище, съел свой кусок, заявив: —Питательная ценность сомнительна, но в условиях тотального дефицита калорий... приемлемо. —Спасибо, Гордон Рэмзи, — проворчал Джейсон. — Жду твой мишленовский отзыв. Потом Дик, отогревшись, вдруг начал рассказывать нелепую историю о том, как на заре своей карьеры Робина перепутал настоящего преступника с актером, снимавшимся в криминальной драме, и устроил задержание посреди съемочной площадки. —А он мне: «Молодой человек, это хлопушка, а не граната!» — смеясь, вспоминал Дик. — А я ему: «Не пытайтесь меня обмануть, я знаю все уловки!» Тим фыркнул: —А я думал, только я в детстве облажался, приняв гримера за Жокера. —О, — подал голос Джейсон, и в его тоне впервые прозвучала не колкость, а что-то вроде товарищеского подшучивания. — А я-то думал, ты сразу родился с планшетом в руках и скулой на лице. —Скулу я заработал в драке с твоим будущим другом, — парировал Тим, но беззлобно. Дэмиэн, к всеобщему удивлению, тоже вставил свои пять центов: —Мой первый выход в поле в качестве Робина. Я пытался использовать «бэтаранг», чтобы отключить сигнализацию, но попал в главный распределительный щит. Пол-Готэма погрузилось во тьму на три часа. Воцарилась короткая пауза,а затем сарай огласил смех — настоящий, громкий, общий. Даже Джейсон издал нечто среднее между кашлем и коротким смешком. — Ну что, — сказал Дик, вытирая слезу. — Теперь мы все в одной лодке. У всех есть свои дурацкие истории. —Особенно у того, кто чуть не арестовал актера, — добавил Тим. —Лучше, чем принять гримера за угрозу национальной безопасности, — парировал Дик. Шутки становились все более дурацкими и семейными. Они подшучивали над привычками друг друга: над тем, как Тим мог заснуть за клавиатурой, как Дик пытался всех примирить, даже если речь шла о кошке и собаке, как Дэмиэн строил всех на плацу, даже голубей. И даже над Джейсоном — над его любовью к взрывчатке и мрачным видом. — Знаешь, Джейсон, — сказал Дик, когда смех немного утих. — Ты, конечно, мастер по созданию уютной атмосферы. Консервы, ветхие одеяла, аромат плесени... У тебя талант. —Я всегда мечтал стать дизайнером интерьеров, — мертpanным тоном ответил Джейсон. — В стиле «постапокалиптический шик». Они сидели, болтали и смеялись, пока шторм за стенами постепенно стихал, превращаясь из яростного рева в усталое завывание. Склад все так же был холодным и мрачным, но внутри него теперь было светло и тепло. Они были вместе. Настоящей, хоть и странной семьей. И тогда Дик, глядя на Джейсона, на его смягчившееся, хоть и все еще хмурое лицо, сказал просто и прямо, без тени шутки, глядя ему прямо в глаза: —Джейсон, мы любим тебя. Повисла пауза. Джейсон откашлялся, посмотрел на потолок, потом на огонь, потом куда-то в сторону. —Да, — буркнул он наконец, и его голос снова был грубым, но в нем уже не было ни капли отстраненности. — Я вас тоже. К сожалению. Глупые идиоты. Но они все видели. Видели, как он пытался скрыть улыбку. И это было лучше любой признательности.