блуждающие в облаках

                           

Идя тропой, Ты сгибал к подножью скал Ветви на своем пути.

Какиномото-но Хитомаро

***

В горах Ёсино

Долго, долго блуждал я

За облаком вслед.

Цветы весенние вишен

Я видел — в сердце моем.

Сайгё

____________________

                           — …невеста змея!       Волк остановил резак.       Раздался шорох. Умэ завернулась в ткань, взмахнула руками. Снаружи доносились отголоски, но здесь, в храме, было тихо, и он слышал, как опилки оседают на старых татами.       — Она сядет в прекрасный паланкин, — продолжила Умэ, — и вся свита даймё будет сопровождать ее в долину. А потом… змей ее съест! — Восторженно хлопнули ее маленькие ладони.       Ее брат Ясухико тихо сворачивал ткани, сидя на коленях недалеко от входа в храм. В его голосе звучало теплое веселье, когда он ответил:       — Что за брак!       — Хотела бы я тоже, чтобы змей меня съел! — заявила Умэ.       — Какой ужас. Только для того, чтобы ненадолго стать почитаемой дочерью даймё? — Наступила короткая тишина. Умэ громко хмыкнула. — Мы должны быть счастливы тем, что имеем. У нас уже есть немало. Ты очень красивая и без свадебной одежды. И можешь прожить такой подольше.       Он, должно быть, ущипнул ее за щеку. Умэ ахнула и шлепнула его по руке. Еще один шорох, еще движение. Волк ощутил на затылке взгляд.       — Уважаемый мастер Волк, мы наверняка вас потревожили, — вежливо и почтительно произнес Ясухико и слегка склонился. — Простите нас.       Волк снова вонзил резак в дерево. Но его мысль была далека от древесной пыли и кривых линий скульптуры. На мгновение его уволокло в холодные снежные пещеры Асина, но силы этого мгновения оказалось достаточно, чтобы храм еще немного казался ему выдумкой, а зимний холод — реальностью. Сквозь полусгнившие доски за алтарем лился бледный свет пасмурного дня, струился легкий безразличный холод, вьющийся через бамбуковую рощу и просовывающий пальцы во все крошечные щели храма, которые за эти годы еще не были заделаны. Ясухико и Умэ продолжили тихо разговаривать, пока не замолкли. Умэ помогала Ясухико с тканями.       Через неделю пришел торговец. Они всегда проходили мимо этих глухих мест, даже когда ворота в Асина были гостеприимно распахнуты перед ними. Торговцы, ремесленники, отшельники, воры, ронины — они не задерживались надолго, но находили краткий приют среди неоживленных скал, у заброшенного святилища. Иногда, если была здесь, Эмма приветствовала их и покупала материалы для лечения. Ее ученики любили послушать истории путешественников.       Она привела торговца в храм днем, когда солнце едва золотилось за бледными облаками. Это была ранняя весна после долгой зимы, снега уже сошли, но бамбук так и стоял голыми палками, и его мертвую листву разносило ветром по холму. Торговец, угрюмый человек, помолился в храме, сев у статуи Будды с добрым лицом, и только потом присоединился к Эмме, которая предложила ему скромную пищу — миску риса с вареными стеблями таро. Он ел и говорил, и смотрел на статуи и иногда на Волка. Волк, сидя боком, выскабливал ножом черты Будды и только слушал.       — Кажется удивительным, что эти земли продолжают носить имя своего прежнего владыки, — сказал торговец, не проявляя, вопреки словам, ни удивления, ни сочувствия. — Даже спустя годы. Даймё, очевидно, питал к нему сильное уважение.       — Иссин Асина — легенда этих земель, — произнесла Эмма покойно, так, словно Иссин был легендой и для нее. — Его все еще почитают здесь. Воины приходят на его могилу.       — Я слышал, будто у его могилы они кончают с жизнью. Это правда?       — Больше нет. Такого не бывало уже очень давно. Последние верные воины клана совершили сэппуку на месте его смерти, так и было. Даймё не поддерживает эту традицию.       — Вот как… — сказал торговец, и ненадолго воцарилась тишина. — Я прибыл, чтобы увидеть множество чудес Асина. Хотел бы увидеть могилу своими глазами.       Эмма ничего не произнесла в ответ. Только вежливо склонила голову. Ее нежность была прохладной и безликой, как ранняя весна, еще не помнившая о жизни, которую должна возродить.       — Но, конечно, — продолжил торговец так же серьезно и бесчувственно, — больше всего хотелось бы увидеть свадьбу. Об этом говорят во всех соседних провинциях. Мост в Асина никогда не пустеет, ни днем, ни ночью, с тех пор как новость разошлась. Идет слух, будто даже из дома Токугава послали шпионов в город, хотя и Токугава, и Нобунага назвали Хатакэяму-даймё еретиком.       — Традиции Асина древнее самого клана, — сказала Эмма. — Некоторые из них пришли от народов, которые владели этими землями прежде и владеют до сих пор — теми землями, где не сверкали мечи ни одного самурая и не велись войны ни одного даймё. Похоже, что наш даймё пожелал почтить их.       — Воистину, необыкновенные традиции. Значит, не лгут, когда говорят, что в глубинах ваших долин живут исполинские змеи?       — Так же верно, как и то, что Асина охраняют призраки. Они вам встречались?       Торговец угрюмо хмыкнул и впервые скупо улыбнулся.       — Не довелось. Но выйдет нелепица, если даймё пожелает выдать дочь замуж за змея, а никакого змея не окажется.       Когда их разговор завершился, торговец вновь посмотрел на Волка и обратился к нему:       — Эй, резчик. Твоими ли руками вырезаны все эти будды?       Волк не ответил, продолжая высекать плавно изгибающуюся канавку между глазом и бровью. Тогда торговец обернулся к Эмме.       — Он глух?       Эмма только покачала головой. После ухода торговца они с Волком остались вдвоем. Эмма некоторое время сидела рядом с ним, сложив руки на коленях и разделяя тишину, как кров и еду. Как общее желание, которое у них было прежде. Он понимал, почему она продолжала делать это теперь. Она училась владеть мечом не для него, но, возможно, ждала, что обнажит клинок вновь — теперь, когда не осталось никого другого, для него. Но годы научили его принимать, что было. Это единственное, что он смог принять по-настоящему, и это было облегчением, одним из немногих, что были дарованы ему в этой жизни.       — Все повторяется вновь, — произнесла Эмма в конце концов. — Следовало предположить, что так и будет. Проклятье никогда не оставит земли Асина, кто бы ими ни правил.       И она сложила руки и помолилась перед статуей Будды, вырезанной Волком. У этой статуи, как и у других, было юное лицо, доброе в своей безмятежной мудрости, но именно она — первая, которая удалась Волку по-настоящему.                                          Прошло пять лет с падения клана Асина и воцарения во владениях Иссина Асины воли даймё Ёситаке Хатакеямы. Тогда он был видным союзником дома Хидэёси, за что и получил титул по окончании последней войны. Асина, тем не менее, стала неприкасаемой под его правлением. В замке распоряжался от его имени молодой правнук Сюдзена Тамуры со своим войском и покровительством влиятельного клана Масацунэ, и с тех пор эта земля не знала войны, как не знала ее в зрелые годы силы лорда Иссина. Рано или поздно правители снова сменятся, как сменяются времена года. Придет война, возможно, страшнее прошлых войн. Северные земли, дикие и раздробленные, никого не интересовали, кроме людей, жаждущих суровой и уединенной жизни, но пока жили те, кто упивался мечтами о единстве страны, не заканчивались и сражения.       Все это происходило за пределами разрушенного храма, за пределами внимания и интереса Волка. Он знал историю, потому что люди говорили, а он слушал — не умел не слушать. Однако история не касалась его. Мир жил сам по себе, и хотя он сознавал себя частью этого мира, к его событиям и делам не имел никакого отношения. Он был никчемен и жил без смысла и без пользы. Старый забытый инструмент. Он ждал смиренно, когда этот путь жизни закончится и начнется новый, на котором он, недостойный, не познает чести вновь служить своему господину. Такова его карма.       Храм стоял и после смерти Резчика, хотя и с трудом. Первая же зима, наступившая с пламенем войны, разрушила его крышу и истрепала стены. Остов был все так же крепок. Волк заменил старое дерево новым и восстановил опору крыши. То облегчение, которое он находил в этой работе, отзывалось болью. Не было ничего легче, чем мучить себя физической трудом, не требующим ни ума, ни воли. Он не имел права забывать и утешаться.       Но Эмма тоже приходила в храм. Сначала одна, потом с учениками. Их было немного, но через пять лет она обучала медицине семнадцать юношей и девушек. Девушки чистили татами от многолетней грязи и ухаживали за алтарями, юноши чинили то, что не исправил сам Волк. Он не причинял им зла и не проявлял доброты, но они обращались к нему уважительно, словно это был его дом, накладывали ему еду и молились у статуй, вырезанных им, потому что были воспитаны женщиной, проявлявшей милосердие даже к чудовищам. С тех пор, как они восстановили симэнаву на деревянных столбах и убрали множество истрепанных офуда из храма Сэмпо, оберегающих от злых духов, гнева, сожаления и огня, в храме вновь начали появляться «те, кому некуда идти». Так что, хотя он и не жил ни для кого, трудно было назвать его жизнь одинокой.       Через несколько дней после визита торговца он покинул храм, чтобы дойти до колодца. У бамбуковой рощи, возле ящика для подношений, точно там, где когда-то проводил время Ханбэй, и рядом с местом, где Эмма когда-то посадила обломок Вечноцвета по велению господина Куро, сидел скрестив ноги на циновке человек в старых одеждах. Его лицо было мрачно и серо, немногие волосы туго стянуты на макушке. Одна рука его лежала на рукояти вакидзаси. Если бы Волк собственноручно не лишил Ханбэя жизни, то решил бы, что это он вернулся, чтобы провести остаток вечности там, где тихо, но где, как и Волк, он больше никому не нужен. Но возле рощи сидел другой мужчина. Он медленно поднял взгляд на Волка и приветственно склонил голову; в его глазах едва угадывалась жизнь. Волк не знал, как давно этот человек сидел здесь.       Когда он вернулся с ведрами, полными ледяной воды, незнакомца уже не было. Не было ни циновки, ни крови. На следующий день Тацуко, одна из старших учениц Эммы, пришедшая вместе с ней навестить храм, сказала, что обнаружила в ящике для подношений, обыкновенно пустом, вакидзаси с рукоятью, вышитой красной нитью. Лезвие было чистым и сияло на свету. Эмма повелела ей оставить меч там, где он был найден. Забирать такие вещи было опасно, даже отданные добровольно.       Тем вечером, когда Тацуко вернулась в город, Эмма села рядом с Волком и поставила на татами между ними небольшую бутылку сакэ и две деревянные чашки.       — Позвольте угостить вас, господин Волк, — произнесла она. Волк взглянул на бутылку и узнал знакомую цветочную резьбу. В таких раньше продавали особое сакэ Асина. Он медленно опустил резец, с почтением отложил неоформленный кусок дерева и развернулся лицом к Эмме, скрестив ноги. Она едва заметно улыбнулась и сама наполнила их чашки.       — Мне не хватает тех моментов, когда мы позволяли себе наслаждаться редкими напитками. В последнее время мне кажется, будто вы чем-то обеспокоены.       Волк попробовал сакэ. Вкус, однако, напомнил ему не о людях, с которыми он разделил лучшие глотки, а об отце. Отец научил его пить. Это было очень, очень давно. И он был удивлен, когда услышал, что его отец пьянел после первой капли.       — Даймё ищет бессмертия, — сказал Волк, тем не менее, наслаждаясь вкусом. Эмма пробовала сакэ медленными глотками. Затем глубоко и размеренно вздохнула.       — В первый год, когда Министерство установило власть над Асина, Тандзен Тамура отправил войска на гору Конго. Вы, вероятно, знаете, что отношения монахов храма Сэмпо и клана Асина были разрушены, когда лорд Иссин узнал об их поисках бессмертия. Намерением генерала Тамуры было восстановить эти связи. Однако в храме Сэмпо он встретил сопротивление. Результатом его упрямства стала гибель многих его солдат. Было бы тщетно тешить себя надеждами, что бессмертие сгинет в землях Асина. Его так легко обнаружить, если жить здесь достаточно долго. — Эмма обвела взглядом ряды высеченных будд. — Оно пропитало почву и воды, а вместе с ними разум людей. Возможно ли в самом деле от него избавиться?       Волк аккуратно взял бутылку и наполнил их чаши. Его душа всколыхнулась от боли при этом вопросе. Не собственный ли голос задавался им в его голове? Спустя годы этот голос не ослаб, и даже долгое молчание не лишило его силы.       — Достаточно ли мы сделали, чтобы избавиться от него? — осмелился сказать он, переполненный скорбью и виной. Знакомый вкус напитка поднял их со дна, и дружба, или, возможно, долг, испытанные временем и несчастьем, укрепили его перед лицом страшной истины.       Пальцы Эммы дрогнули на коленях, и прозрачное сакэ закачалось вокруг граней чаши.       — Господин Волк… — тихо сказала она, удивленная и опечаленная. Волк молча посмотрел ей в глаза, призывая к ответу. — Этого нам не дано знать. Мы делали то, что могли.       — То, что могли, — повторил он. — Но все ли?       Он выпил. Она тоже.       — Ты талантливый лекарь, — продолжил он сквозь тишину. Беззвучно колыхались свечи в холодной тьме вечера. Песни птиц звучали где-то вдалеке, трепетали сидэ на воротах храма, тихо дышали скалы и роща, и все это были звуки жизни Асина. Она, несмотря ни на что, жила, хотя все, кто желал спасти ее, были мертвы. — Разве ты не пыталась узнать больше, когда все закончилось?       — Конечно, я пыталась, — медленно и покойно ответила Эмма, так же, как говорила, сидя возле тела Иссина Асина.       — И что ты узнала?       — Что это путь, ведущий лишь к бесплодным сожалениям, господин Волк. И невыразимым страданиям. — Она поставила свою опустевшую чашку между ними. Ее голос был тих, как призраки Асина. — Господин Куро заслуживал больше, чем мы смогли ему дать. Но мы также не были теми, кто возложил на него бремя его крови. Не в наших силах было избавить его от печальной судьбы.       Он подумал, что несправедлив по отношению к ней. Она была там и знала то же, что и он. Они оба понимали, чего требовал ритуал разрыва уз. И они оба пошли на это без возражений. Оба трусы. Самым смелым из них был господин Куро. Одна мысль о том, сколько храбрости и мудрости в нем было, вызывала у Волка такую сильную боль, которая не могла сравниться даже со смертью. У него было много времени, чтобы узнать и понять эту боль. В холодные и ветреные зимние ночи их было трое: он, его боль и юное лицо, улыбавшееся ему на фигурах множества будд.       Это была не боль сожаления. В жизни он решал за себя лишь дважды. Впервые — когда пошел за отцом, второй раз — когда предал его. Эта эгоистичная боль открылась ему, когда он признал волю своего господина верной, благородной и достойной службы больше, чем почтение к отцу. В конце концов он просто… скучал по своему господину. Кажется, так люди называли это.       Ему хотелось увидеть, как господин Куро взрослел и становился счастливее. Его здоровье и довольство было долгом, который Волк избрал для себя. И Волк был глуп. Глуп и безволен. Полезный инструмент, не более разумный, чем протез синоби. Годы научили его, что воля — бремя для тех, кто готов был ею пользоваться. Если бы он умел, он бы стал искать другой способ. Но ему, глупцу, это даже не пришло на ум, и когда он пронзал клинком бессмертных тело своего господина на том белом поле, он делал это без сожалений, выполняя волю господина Куро и, следовательно, свою собственную.       Вот уже несколько недель его преследовали воспоминания, не связанные со сражениями. Последние слова его господина эхом раздавались в его мыслях.       Разорви эти узы бессмертия…       И тонули в них, как камень, брошенный в бездонный пруд, отзываясь лишь кругами на воде.       Он хранил их бережно как знак исполненной воли и своей величайшей неудачи. Теперь, все чаще вслушиваясь в полузабытый голос, он различал в нем смысл, и желание следовать этому смыслу становилось так велико, что он потерял всякий покой. Он придумал этот смысл, иначе быть не могло. Такова жажда искупления. Но возможно…       — Возможно ли избавиться от бессмертия? — произнес Волк, думая и думая.       — Вы хотите этого? — спросила его Эмма.       Он не ответил. Тогда она неторопливо наполнила их чаши сакэ.       — Я думаю, если избавление от бессмертия возможно, то под силу оно среди всех живых только вам, — она подняла чашу перед собой и к удивлению Волка слегка поклонилась. — Однако я прошу вас: если на то будет ваша воля, обратитесь ко мне. Давайте вместе разорвем проклятье бессмертия Асина.       Волк склонил голову, чувствуя трепет, больше похожий на спокойствие, чем на сожаление и скорбь. Они выпили.                                          Под третьим татами слева от алтаря была выбита продолговатая ниша. Волк с осторожностью отодвинул несколько статуй, прежде чем поднять татами. В нише лежал обернутый тканью Кусабимару в черных ножнах. Вокруг, словно прижимая его к себе, свернулся протез синоби. Казалось, у него была своя воля и он не нуждался в хозяине. Некоторые из его механизмов были аккуратно разложены в ряд. Зеленые ножны Сабимару источали едкий аромат, накопленный годами. На самом краю ниши покоилась маска Тэнгу. Эмма поднесла ее Волку вместе с протезом, но, когда он обернулся и заметил маску, в храме было уже пусто, и он не мог ни спросить, ни возразить. От Иссина остались легенды и прах. Маска сохранила больше его духа, чем кости.       Он забрал Сабимару и протез и уложил татами на место. Затем начал разбирать протез, развязывая петли веревок и проверяя металлические детали. Работало так же хорошо, как и прежде, несмотря на износ и старость костей. Все нужно было почистить и смазать. Он взял масло и мягкую ткань.       Волк плохо помнил, каково иметь две руки, но помнил ясно, каково использовать протез. В уме он мог представить каждое движение для любого инструмента, нужное напряжение мышц и как все скрипело и натягивалось. Вздох Сабимару, выскальзывающего из паза, и щелчки колеса для сюрикенов. Перелив металлических пластин, словно злобный удар тупой стороной куная по струнам кото. Мягкое прикосновение перьев. То, как пальцы двигались, и как он знал это и всегда этому доверял, но не ощущал ничего, кроме давления, там, где протез примыкал к разорванным мышцам культи.       Это был протез синоби. Хитрый, полезный, бесчувственный инструмент, как и сам синоби, верный и надежный по замыслу и конструкции. Стыдно было надевать его вновь, когда он больше не был синоби и едва мог называться человеком. Но у него была цель, и с мыслью о цели он стянул хаори и косодэ, оголяя культю, и, потея, напрягаясь всем телом, приладил протез к культе. Натягивая веревку зубами, он проверял, чтобы все петли держались на крюках. Металл, обхватывавший культю кольцом, холодил кожу.       Когда все было готово, он посмотрел на пальцы и слегка ими пошевелил. На месте инструмента зиял пустой паз. Он ощутил свое тело цельным. Когда Гэнитиро Асина лишил его руки на белом поле много лет назад, у него и так не было почти ничего, только возвращенная цель, не имевшая ничего общего с потерянной плотью. Он учился жить заново с протезом и нисколько не горевал. Протез был полезен, а рука была слаба, и она досталась земле и его врагу.       Он натянул на протез старый котэ и обвязал пальцы. Они не дрожали, потому что не могли, но его сердце дрожало впервые за долгое, долгое время.       Воздух на улице был холодным, свежим. Деревянные ступени храма скрипели под ногами, и в этом скрипе, раздающемся сквозь обильную тишину, чудился голос ками. Ветер рассеивал туманные утренние облака, но на пахнувшей влагой земле не шевелился ни один листочек. Проходя мимо, он прикоснулся к старому каменному фонарю, темному от сырости, и на мгновение задержался у идола, чьи черты сгладило до безликой гневной маски время. Слабое благословение Будды все еще ощущалось вокруг него. Мирно колыхались бумажные сидэ на воротах, обломки деревянного моста висели над туманной пустотой низинных долин и старый корень все еще торчал темным обрубком там, где когда-то пышно цветущая сосновая ветвь была обрушена демоном.       Жухлый лист упал с дерева, и он вцепился крюком в скалу. Ветер ударил ему в лицо, смел пыль и пепел с его морщин. Впервые за пять лет вдох, который он сделал, был полон жизни. Заслужил он ее или нет, он дышал жадно.                                          Он был стар. Эта мысль пришла к нему неожиданно, когда заныли кости и мышцы растянулись непривычно. Его тело помнило, как двигаться, но прежняя сила ушла, как ушло время. Не было ничего приятнее этой боли, и он прорывался сквозь нее, вспоминая уроки отца.       Вершины далеких гор все еще покрывал снег, но Асина цвела хвоей синих елей и сосен. Ее тропы были широкими, ворота — распахнутыми. Доспехи солдат изменили цвет на красный, и повсюду висели гербы Министерства и клана Тамура. Волк шел, держа руку в рукаве хаори, и люди в цветных одеждах струились мимо него. Тогда, замерев на дороге, как он замер во времени, и взглянув на белый замок вдалеке, он понял, что был в самом деле стар. Он пережил Хирата, пережил Асина. Пережил старую междоусобную войну, новую междоусобную войну. Мимо него шли люди нового времени. Даже старики казались ему более молодыми, чем он сам. Кто-то заворчал, что он стоял посреди дороги, и он возобновил шаг. Солдат у ворот взглянул на него из-под дзингасы, но не приметил в нем ничего достойного внимания.       Все было иначе в Асина в это время. Он не входил в город больше трех лет и мало помнил, каким он был после войны. Ему помнились взорванные и испачканные кровью мосты, форты и укрепления повсюду, торчащие меж стен дула пушек, дома, лопнувшие под тяжестью снарядов, красный снег, красная трава и красные воды во рву, огонь, ползущий повсюду, и обугленные кучи тел людей и животных. Полосы дыма над замком и вечный запах сажи, горящей ртути и костров.       Ничего этого не было теперь. Воздух был чист, чисты были изменившие направления и перестроенные улицы. Лица людей были чисты — не только от грязи, но и от мрака войны, который он ясно видел черными полосами расползшимся на чертах старухи-жрицы, что всегда встречала его в башне возле ворот Асина годы назад. Здесь были дети. Они ходили по улицам за руки с родителями, те, что чуть старше, носились между ногами прохожих и носильщиков.       Он ни разу не видел в Асина детей, кроме тех, что бежали из города прочь. Ему помнилась группа юношей и девушек, совсем молодых, из Опустившейся долины. У них были обвязаны лица, но ясны глаза. Сразу после того, как они заметили его в одной из пещер крепости, юное удивление сошло с этих глаз, и когда они попытались убить его, их взгляды были взрослыми, как холод заледеневших скал. Одна из них всадила пулю ему в шею. Так что единственным ребенком, которого он знал, в то время был господин Куро.       В городе царило оживление. Вокруг стояли лавки торговцев и небольшие заведения с едой и выпивкой. Замок возвышался над городом мирно, величественный гигант, окруженный башнями, свободный от хаоса и смерти, воплощающий лишь неземное благородство его властителей. Казалось, перестроенный, он стал богаче и искуснее, чем был при жизни Иссина Асины. Волк знал его крыши и ясно видел, что теперь они другие. Его ноги нашли бы верный путь среди них, но в конце концов ошиблись бы. Никаких гнезд полуночников, никаких сигналов, никаких звенящих золотых колокольчиков и летучих змеев. Только мирная тишина, залитая солнцем, под голубеющим небом.       Долгую ночь для Асина наконец сменит рассвет.       Призамковый город был небольшим, но его длинная площадь была полна магазинов и лавок. Торговцы распродавали товары — съестное, украшения, инструменты, ткани. Ремесленники выставляли глиняную посуду и искусно украшенные вазы, пояса и шнурки, элементы расписных ширм. Люди расхаживали от прилавка к прилавку. Когда-то, еще до того, как Волк впервые ступил на эти земли, Асина была именно такой. Но прежней ей уже не бывать. Он шел среди толпы, и даже его старый ослабший глаз мог видеть шпионов.       В одной лавке продавались офуда, благословленные в храме Сэмпо. Волк знал, как выглядят талисманы Сэмпо, и сразу понял, что это подделка.       — Покупайте, покупайте, — сказал ему торговец ласково, хотя глядел скучно и чуть подозрительно. — В храм нынче не попадешь, для посетителей он закрыт. Благословение получить трудно.       — Тогда где ты взял их? — спросил Волк. Офуда слегка крутились на ветру, то темной стороной с яркой киноварной печатью, то белой и пустой.       — Как где? — недоуменно ответил торговец, сердясь. — Конечно, купил у монахов у подножия горы!       Волк отошел от прилавка. Рынок тянулся вдоль улицы под крепостными стенами. Когда-то здесь лежали трупы и возвышались дозорные башни, среди которых сверкало копье первого генерала Асина, демона Гёбу, а затем все сгорело в пламени ненависти. Глядя на землю, Волк видел истлевшую почву, все такую же безжизненную. Но ее было не отличить от дороги, исхоженной и излюбленной людьми — живой.       Здесь было много самураев дома Тамура в бледно-красных богатых одеждах. Мечи в ножнах на поясе говорили об их статусе. Военная стража, патрулировавшая улицы, казалась сбродом по сравнению с ними. Мечи — для силы и страха, а не для милосердия. Иногда они останавливали прохожих и спрашивали, откуда те и чем жили. Волк остался незамеченным, присоединившись к толпе возле лавки с раскрашенными веерами.       Он добрел до конца улицы и на самой окраине, в закоулке, мимо которого едва проходили люди, заметил легкую палатку, низко пригнувшуюся к земле. Вокруг горели свечи, дымилось множество благовоний. На деревянной опоре висело кадило с зеленоватым огоньком и золотистой кисточкой.       — Купите подношение, — маслянистым голосом попросил торговец по ту сторону палатки. — Купите подношение для мертвых.       Волк не испытал удивления, но на мгновение настоящее показалось ему иллюзией, мимолетным сном, трюком. Его левая рука снова потяжелела, и к ноздрям прилип запах яда Сабимару. Белый замок вдалеке, однако, продолжал стоять, венчая гору, а не покоясь на ней, как прежде. И пахло вокруг лишь мокрой мирной весной. Намек на порох — не более чем праздничные огни. Или, возможно, его собственное воображение.       — Что ты продаешь? — спросил Волк.       — Поглядите.       Торговец поднял край палатки, показывая товары. Пузырьки с маслом, коробочки с конфетти, искрящимся на дневном солнце, яркие обертки храмовых леденцов, изящные шелковые ленты, талисманы, кусочки лезвий, порох, цветной металл, белая чешуя — все, что можно собрать в путешествиях по Асина, но понемногу.       Волк присел и поднял крепкий тугой шнур, тонкий, смотанный кольцами. На одном конце можно было различить узел. Прямо под ним была повязана тонкая золотая лента. Волк помнил ее, сверкавшую во вспышках молнии. Он повертел шнур в пальцах, ощупывая гладкую, покрытую застаревшими смолами текстуру. Сухожилия и шелковые нити.       — Откуда это у тебя?       — Хорошая вещь, — елейно и хрипло сказал торговец, — старая. Земля принесла ее после войны. Купите. Всего лишь две тысячи сэн.       Волк еще раз провел пальцем по тетиве и уговорил себя положить ее обратно. Она была бесполезна, но он захотел ее почти страстно. Непочтительно и жестоко было оставлять ее здесь — великое прошлое Асина, распродаваемое среди останков мертвецов.       — Ты путешествуешь? — спросил Волк торговца.       — Мы, торговцы, там, где мертвые, — ответил тот и высоко засмеялся: хи-хи-хи. — Пока что мы здесь. Скоро свадьба. — Когда Волк уходил, он сказал: — Да упокоятся мертвые с миром, — смертельно серьезно.       Высокие деревянные ворота в замок Асина были закрыты и охранялись стражей. Волк отошел так далеко, как смог, и с помощью крюка забрался на карниз. Черепицы были мокрые, покрытые узором застарелого твердого мха. Волк крался по краю, пока не перестал слышать собственный шаг. Затем ускорился.       Он обошел город, пользуясь уступами и неровными скалами, на которых мерзлые деревья топырили крючковатые суки, удобные для сцепления крюка. Далекие долины внизу казались застывшими вечнозелеными реками, более дикими, чем холодные темные горы вдалеке, где обитали суровые духи вечной мерзлоты. Там, на дне, смерть не услышал бы никто, и, возможно, самой смерти там тоже не было. Должно быть, именно в такие места удалялись бодхисаттвы, когда заканчивали свой праведный путь.       Охраны внутри замка было много, но то были люди, не изморенные войной. Они несли мирное дежурство, окруженные восстановленными и безопасными стенами. Среди них не было ни свирепых гигантов, ни воинов таро, только обученные собаки помахивали хвостами, лежа в серой траве, почти незаметные. Вход в подземелье был накрепко замурован деревом и металлом, от земли до крыши его покрывала сотня офуда, словно сдерживая таившееся внутри зло. Но Волк видел пробоину в крыше, через которую мог протиснуться. Как много таких теперь было в Асина?       Внутри было пусто и затхло, пахло пылью, порохом и гнилой водой, поднимавшейся со дна пещеры. Он спустился по каменной лестнице, держа Сабимару наготове. Глаза видели сквозь темноту легко, как прежде; настоящая тьма приходила к нему лишь в смерти.       Весь зал был полон трупов. Одни из них почти обратились в кости, другие еще нет. Некоторые слегка шевелились там, где бессильно лежали. Насекомые и черви копошились в этом чудовищном скоплении хрипящей нежити, которая не нашла освобождения ни прежде, ни теперь, при новых хозяевах. Они не обращали внимания на Волка, пока он шел мимо, и даже не имели сил поднять головы на тонких, словно стебли, шеях.       Там, где, как он помнил, пять лет назад ожидал один из торговцев, лежали только осколки глиняных сосудов, старое грязное полотно и остатки свечного воска. Из пещеры доносился легкий гул, исходящий из самых необъятных глубин Асина, глубже, чем земля, на которой стояла гора. Волк хорошо помнил путь, и его поступь была лишена нерешительности или сомнения.       В пещерах все еще горело несколько факелов — неожиданный признак разума среди мертвой жизни. Они едва рассеивали тьму. В их тусклом свете Волк увидел горящие красные огни и приблизился.       — А, синоби, — дрожащим и застарелым голосом произнес Додзюн, свернувшийся в грязи на земле. Его белые одежды стали черными, и он прятался от света, как насекомое. — Как неожиданно видеть тебя снова. Мне казалось, я навечно остался один в этом аду.       Его глаза светились красным. Он пах разложением, видневшимся за медицинской маской.       — Ты пил осадок? — спросил Волк.       — Да, но лишь после того, как проверил его пригодность на испытуемом. — Интонации его голоса оставались прежними, практичными и прохладными, хотя человеческий облик он давно потерял. — Через некоторое время после того, как вы ушли, здесь появилось много пригодных материалов.       За решеткой Волк видел отблеск сложенных грудой доспехов.       — Правда, спустя время пришлось от них избавиться, — сказал Додзюн. — Я проявил нетерпение.       — Ты знаешь, какой сейчас год?       — Я полагаю, год нападения Министерства. Хотя в этом аду кажется, будто прошли века. Я едва признал вас. Вы, кажется, горите…       Его глаза вспыхнули ярче, и он резко бросился вперед. Волк одним движением обнажил Сабимару и рассек его руку. Плоть разошлась, как шелк, но крови не было. Додзюн поднес руку к лицу и всмотрелся в рану.       — Ах, — сказал он с оттенком интереса. — Яд. Едва уловимый запах, но знакомый… полагаю, вы нашли реликвию Асина, синоби.       Волк медленно убрал Сабимару в ножны. Дальше в пещере протекали воды, где смешивались течения из храма Сэмпо и долины Бодхисаттвы. Даже если Додзюн доберется до них, он никогда не достигнет совершенства. Если он еще не добрался до них, то, возможно, знал это; и предпочел остаться в аду навсегда.       Он продолжал бормотать, когда Волк ушел. Его голос затих среди стонов бессмертных и стрекота сверчков, копошащихся под потолком над светом факелов. Волк вошел в холодную воду, и ее черная поверхность, на которой плясали редкие отблески огня, раскололась. Преодолев длинную пещеру и следуя поворотам по памяти, он выплыл к старой шахте под храмом Сэмпо, где хранились останки священнослужителей. Механизм лифта все еще работал, несмотря на то, что годами им никто не пользовался. Волк вошел в кабину и потянул за рычаг.       Когда лифт остановился, дохнуло холодом. Зима приходила на гору Конго поздно и так же поздно уходила. Выйдя на улицу, Волк увидел вокруг снег. Клены, дубы и деревья сакуры были голы, осенняя игра красок, которую он помнил, сошла, оставив холст пустым, покрытым черными линиями. Сосновый лес поредел, но все еще сохранял изящество древнего постоянства. Волк мог скрыться среди ветвей так же хорошо, как и прежде.       Он ожидал, что найдет храм Сэмпо таким, каким оставил его когда-то, неприступным и неизменным, но на самом деле обнаружил, что гора преобразилась. Мост в Асина все еще был разрушен до самого остова, но сеть воздушных змеев стала куда обширнее, чем прежде — они парили между молельным храмом, туннелями на противоположной стороне долины и подножием горы. Исчезли брошенные в кучах тела тех несчастных, кто был похищен ради экспериментов или пришел сюда сам — случайно или в поисках бессмертия. Монахов было больше. Волку пришлось затаиться на крыше складского помещения, чтобы остаться незамеченным. Они очищали могилы и статуи богов, читая сутры, сливавшиеся в единый неразборчивый гул, медитировали под деревьями, у священных ворот или прогуливаясь. Их кэса не скрывали худобы, вытянутые тела, не поддающиеся холоду, состояли из очертаний костей и мышц и были напряжены, как струны. Когда-то Волк перебил их — всех, кого смог. Он окрасил гору и ее пруды и течения кровью. Теперь монахи вновь бродили по тропам, и их поклонение процветало. Найдет ли он червей, если засунет руку в их глотки?       Осторожно, стараясь не потревожить снег на ветвях, он перемещался от дерева к дереву над головами монахов. Былая изящность покинула его; он был менее легок, не так быстр, гибкость сменилась жесткостью и костлявостью. Движения давались труднее, но он знал свое мастерство, как ножны знали форму меча, а меч — форму плоти. Но он не знал, сможет ли держать меч, как прежде, и сдержит ли он удары столь же могучие, как у Обезьяны-стража. Мысль о том, что молодость осталась позади, не расстраивала его, он не дорожил жизнью и оставил путь воина — если, нарушив кодекс, мог им считаться. Тело было инструментом служения. У инструмента теперь не было хозяина. Но желая оставаться синоби, следующим воле господина, он обязан был позаботиться о том, чтобы инструмент работал хорошо. Даже если господин мертв, его воля — закон, и Волк избрал следовать этому закону до самой смерти. Или раскаиваться, не сумев, до самой смерти.       Вход в первый молельный зал был распахнут, но Волк преодолел его по крыше. Внутри проходила церемония, и голоса монахов ясно звучали в тишине горной вершины. Пруд, вокруг которого он когда-то оставил так много тел, что тот покраснел, теперь густо цвел, невзирая на холод, похожий на чудесную мозаику из кувшинок.       Убранство внутреннего двора и золотого зала изменилось. Стало чисто, статуи сверкали в свете огня жаровни, свеч и тонких солнечных лучей, проникавших сквозь бамбуковые решетки окон. Ширмы и свитки с росписями, изображавшими небеса и богов, переливались золотом. Следы запустения исчезли, словно к монахам вернулось почтение буддийских символов. Мертвые священнослужители, изъеденные червями, ушли, их место под взором будды Амида заняли священные подношения. Монахи читали сутры, и церемония была благочестивой.       На крышах сидели «крысы», маленькие уродцы-убийцы в соломенных шляпах. Прокрасться мимо них незамеченным было невозможно, и Волк спрыгнул на крышу пагоды ниже на взгорье. В коленях и икрах зарождалась боль. Все эти годы он так мало двигался, и боль была справедлива.       На подъеме к храму послышалось пение. Спрятавшись на высокой скале, в трещинах которой, словно уставшая, лежала, изогнувшись, сосна, Волк наблюдал необыкновенное зрелище. Процессия монахов двигалась вверх по каменным ступеням, как ручей оранжевого и черного, читая сутры и потрясая молитвенными барабанами. Во главе их ступал главный настоятель в богатых зеленых одеждах. На некотором расстоянии между монахами шли солдаты отряда таро, держа по двое закрытые паланкины, украшенные резьбой. Волк ожидал, пока они не достигнут небольшой молельни, прежде чем осторожно двинуться следом. В оскудевшей траве он будет слишком заметен, и потому ему не оставалось ничего, кроме как держаться крыш и деревьев.       Паланкины торжественно поднимали по лестнице к золотому залу, висящему над горной пропастью. Колокольчики звенели на слабом ветру, и вязаные кисточки их язычков весело трепетали. Шлепала грязь подтаявшего снега под тяжелыми шагами солдат таро. Скрипело дерево лестницы. На страже у дверей сидели поджав ноги воины в соломенных накидках. Тяжелые нагинаты лежали у них на коленях, направленные острием в наружную от входа сторону.       Волк не собирался никого убивать и не имел для того необходимых средств. С Кусабимару и должным набором инструментов он, возможно, одолел бы и два десятка монахов, но он пришел сюда как шпион, а не как убийца. Ему следовало оставаться скрытным.       Он мог бы и уйти; он увидел то, что хотел увидеть, и убедился, что все изменилось, но не изменилось главное. Паразиты разъедали лица монахов, точа их организм, чтобы взять над ними власть. Даже если они вновь поклонялись Будде, их вера была извращена и опорочена. Его не интересовали их церемонии, и он мог продолжить свои поиски, пользуясь сосредоточением монахов в золотом зале. Но резное окно, ведущее в дымную нишу над головой золотой статуи Будды и десятков богов, было открыто, и он затаился среди теней, наблюдая, как всегда учил его отец. Словно ночная птица, неподвижно высматривающая добычу.       Монахи сидели рядами на расстеленных красных тканях. Настоятель восседал на небольшом возвышении, обратясь лицом к Будде, но три белые подушки перед ним оставались пусты. Солдаты таро опустили паланкины и открыли дверцы.       Из паланкинов явились дети. В торжественных белоснежных одеждах, тяжелых и богатых, они проследовали меж монахами и заняли места возле алтаря. Двое из них были мальчиками не старше десяти, одна была девочка лишь немногим взрослее. Их необычайная манера держать себя напомнила ему о ребенке, которого он искал, и он сразу понял, не сомневаясь: это были Дети Вод молодости. Чистые, не оскверненные ни проклятьем осадка, ни червями. Бессмертные. Такие же, как господин Куро.       Пальцы Волка крепче вцепились в решетку, все жилы в нем напряглись. Не сразу он понял, что чувство, одолевавшее его, было гневом, очень горьким гневом, и еще больше времени ему понадобилось, чтобы осознать, что гнев этот был направлен не только на монахов, но и на него самого. Когда Эмма просила его жить, он посвятил свою жалкую жизнь тому, чтобы учиться понимать себя, искать в себе волю и следовать ей. Становиться лучше, чем он был, даже если теперь он никому не приносил пользы. И глядя на Детей Вод, он чувствовал, что подвел своего господина — подвел его тогда и теперь, и нещадно презирал себя за это.       Он сидел неподвижно, крепко сжимая решетку между пальцами, и запах гари был сильнее запаха воска и благовоний.       Затем один из Детей Вод хлопнул в ладоши, прерывая молитвы, поднял голову и указал рукавом туда, где прятался Волк. Вооруженные монахи мгновенно оказались на ногах и направили копья в потолок, медленно и хищно вышагивая вокруг. Солдаты таро стали неуклюже и растерянно поднимать свои тучные тела. Воины с нагинатами закрыли вход, среди соломы мелькнули сюрикены. Остальные монахи не пошевелились.       — Спускайся и предстань перед нами с миром, шпион, — произнесло Дитя Вод. Его голос был высоким, детским. — Здесь тебе не причинят вреда, если не причинишь вреда ты.       Волк подкрался к краю решетки и, повиснув на одной руке, мягко спрыгнул, приземлившись среди неподвижных монахов. Он оглядывался вокруг, готовый отразить нападение и мгновенно сбежать, но никто не набросился на него. Дети Вод, маленькие и молчаливые, серьезно взирали на него снизу вверх, и Будда над ними казался огромным и воинственным, несмотря на милосердную улыбку. В их волосах он видел белые пряди, метки бессмертия. Ни один из них, тем не менее, не напоминал господина Куро. Господин Куро был живым и ласковым, не отличался сдержанностью, но при этом был исполнен достоинства. Его воспитывали в заботе и уважении. Лица этих детей походили на белоснежные маски. Они были жертвами экспериментов и пережили муки, чтобы получить свой дар.       — Ты отмечен бессмертием, — сказало Дитя Вод. — Похоже, ты и есть тот самый синоби Божественного наследника, что искал способ разорвать узы. Я вижу, твое бессмертие в самом деле утеряно, как и твой господин.       Волк не отвечал.       — Чего ты ищешь здесь, синоби? — спросило Дитя. — Нового бессмертия?       — Девочка, — сказал Волк. — Та, что была до вас… где она?       Лицо Дитя слегка потрескалось от хмурости.       — Сестра проводит свои дни в уединении и молитвах.       — Я хочу поговорить с ней.       Дитя покачало головой.       — Я не могу тебе позволить, — без злобы и гордости сказало оно. — Зачем бы ты ни пришел сюда, одинокий синоби, мы не можем удовлетворить твоей воле. Мы живем уединенно, никому не причиняя зла, и не допустим ни вторжения, ни вмешательства в нашу жизнь. Тебе здесь не рады.       — Ваше бессмертие должно сгинуть, — сказал Волк, и Дитя Вод молодости долго и мудро смотрело на него в ответ.       — Наше бессмертие никогда не покинет этой горы, — произнесло оно наконец. — Когда-то мы осквернили учение Будды, но те дни позади. Мы понимаем опасность бессмертия и не позволим, чтобы чужаки прикоснулись к нему или постигли его суть. В этом наша вечная обязанность.       — В тех, кто почитает тебя, сидят черви, — тихо сказал Волк. — Это не бессмертие. Они умрут, а паразиты будут плодиться.       — Будь сострадателен. Они узнают цену бессмертия в свое время. Это их путь. Твой путь — не здесь.       Волк понял, что не получит то, чего хочет. Когда-то он убил бы их всех. Возможно, он сделает это позже.       — Все другие погибли. Как вы выжили? — спросил он, прежде чем уйти.       Дитя Вод опустило глаза.       — С помощью благодетеля, чьи намерения оказались корыстны, даже если цель была благородна. Ни его имени, ни статуса я не произнесу. Он уже покинул наш мир, и это неважно.       Дитя выражало покорное и почтительное сожаление о том, о ком говорило. Значит, это был не Додзюн и не жрец из деревни. Кто-то принес им самые чистые Воды молодости, без паразитов, те, которые текли из Божественного Царства и скапливались в святилище, прежде чем слиться с водами дворцового озера.       — Ты покинешь гору беспрепятственно, синоби, — сказало Дитя. — Монахи не тронут тебя. Но если ты нарушишь нашу волю, тогда не жди пощады.       Маленькое Дитя Вод молодости было проницательным, но видело перед собой старика без цели и смысла. Волк не стал его переубеждать и удалился из храма, провожаемый взглядами. Вскоре тишину нарушило общее пение, которое донеслось до Волка уже на спуске с горы. Он воспользовался воздушными змеями, чтобы достигнуть ветхих складских помещений у подножия, а затем, перемещаясь по корням на той стороне скал, пронесся над освещенной долиной и приземлился на другом конце обрушенного моста, что когда-то соединял гору Конго с владениями Асина. Дно долины отсюда казалось как никогда близким. Громадные протяженные канавы в земле, где не росли деревья, напоминали о том, что эти места избрал своими владениями гигантский змей.       В одной из расселин Волк разглядел что-то красное. Присмотревшись, он узнал круглую дзингасу солдат Тамура, трепещущую на ветру. Один шнурок зацепился за камни. Сколько тел монахи сбросили в долину? Даже стараниями десятков Детей Вод этому храму не вернуть святости.       Он шел по заросшей тропе, пока не достиг колокольни под новой и крепкой черепичной крышей. Неподалеку была чаша для ритуального очищения, а за ней — ухоженный сад. Вдоль тропы росли молодые тисы и редкие сосны, в центре композиции, у самых священных ворот, раскинулся многолетний дуб с мощными ветвями, облезлый и не цветущий такой ранней весной. Снега здесь не было, и вечную сырость несколько высушило солнце. На ветру чуть колыхалась ветхая безжизненная трава.       Храмовый комплекс, построенный по приказу Тандзена Тамуры, впечатлял своими размерами. Главный зал и два святилища, внешнее и внутреннее, были объединены узкими проходами и оформлены в красных и золотых цветах. Доугуны и резные окна из темного дерева были расписаны яркими цветочными мотивами, ажурные элементы виднелись на фронтонах и скатах крыш. Длинный проход кайро соединял роскошные двухъярусные ворота с храмом. За стенами росли усталые лиственницы.       Храм был оживлен. Монахи мели листья и хвою с каменных лестниц, прихожане с подношениями, завернутыми в платки, шли к святилищу, покупали талисманы за десятки сэн и молились возле статуй Дзидзо за тремя ториями выше по горе. На воротах висела деревянная табличка, указывающая на принадлежность комплекса храму Сэмпо, но, очевидно, это было обманом для спокойствия мирян. Иноземных монахов это не беспокоило. Их внешний вид отличался от одежд монахов Сэмпо — преобладал киноварный цвет и иной стиль ношения кэса.       Волк недолго постоял у святилища, делая вид, что молится, и подслушивая беседы. Люди много говорили о свадьбе дочери даймё и тревожились о благополучии ками. Многие из них жили в Асина до военного переворота, еще при лорде Иссине. Они знали эти земли и молились о милости духов и плодородии.       — Все это нехорошо, — говорила одна старуха своей молодой спутнице. — Пришлые соблазняются легендами… и обязательно обманутся. А нам страдать.       — Разве не считается, что это проявление почтения? — спросила девушка. — Они задабривают водных духов.       — Наши духи свирепы, их не нужно задабривать. Они всем владеют… Люди этого еще не поняли. Да и не поймут.       Волк покинул храм и направился по тропе к городу. Вокруг тихо переговаривался лес. В глубинах его жили обезьяны и волки. Сейчас он слышал только птиц, чьи голоса раздавались эхом меж ветвями, и собственные шаги. Не от кого было скрываться, и он шел, как всякий паломник, обремененный только собственной кармой.       Главная башня замка виднелась и здесь над кривыми верхушками лиственниц. Где-то там, наверху, была открытая галерея, где можно было любоваться луной, сражаться и убивать, где татами впитали в себя кровь Гэнитиро Асина, великого синоби Филина, но больше всех — самого Волка. Он много раз умирал там во имя своего господина. Он скучал по этому. Он умер бы еще тысячи раз, если бы это была смерть за господина Куро.       Волк не стал заходить в город, а обошел его, пока не достиг окраин Асина. День уже клонился к вечеру, и солнце ярко-желтым лучащимся диском закатывалось к горизонту. Небо лиловело, и холодная нежность, равнодушная к человеку, разливалась вокруг. При помощи крюка он перемахнул через крепостную стену, а затем спрыгнул на землю. Вокруг колыхалось море ласкавших друг друга стеблей белой травы. Меж высокими колосьями можно было разглядеть обломки стрел. Волк медленно подошел к серому камню, стоявшему посреди поля. Он был без надписей, но повязан синим шелковым шнуром, который Волк снял с ножен Кусабимару. Деревянная миска для подношений была пуста за исключением нескольких монет, которые, возможно, оставили случайные путники. Когда-то он и Эмма нашли там каплю сакуры. Эмма попросила забрать ее, и Волк согласился. Он не знал, многих ли она излечила с помощью этой, быть может, последней из редчайших капель.       Волк отвел ногу и опустился на колено, как не принято было склоняться перед могилами. Он закрыл глаза и некоторое время предавался не мыслям, а чувствам, которые никак не мог осмыслить. По сравнению с господином Куро он был ребенком. Господин понимал их обоих, а Волк — защищал их обоих. Он не знал, понял ли его господин в самом конце, что Волк был недостаточно умен, чтобы избрать другой путь, и простил ли его за это. Он не осмеливался возлагать такую ответственность на господина, который и так нес на своих плечах бремя Божественного наследия.       Когда он установил могильный камень, они с Эммой долго молились в тишине обагренного кровью поля. Он ждал, пока она уйдет, и держал руку на Кусабимару, готовый к тому, что наступит после заката. Но Эмма попросила его: «Пожалуйста, поживите еще немного, господин Волк». Она желала этого не для него, а для себя. Он отпустил меч.       — Я не знаю, чего бы вы хотели, — тихо сказал он теперь, верно склонив голову. — Но я проживу эту жизнь, следуя вашим последним словам. — Он наклонил голову еще ниже. — Простите.       Поднялся ветер. Трава зашепталась, блестя в лучах заходящего солнца. По горизонту расплывался закат, похожий на кровь, оседающую на дне прозрачного сосуда. Синяя лента на могильном камне затрепетала. Волк направился прочь.                                          Смертельность «Креста» обеспечивалась умением мгновенно обнажить меч и нанести удар при высшей степени концентрации из полной неподвижности. Волк часами медитировал у святилища, дыша ароматом Вечноцвета и влажной весны, а затем позволял своему телу вспомнить непреходящее напряжение битвы. Отдых — это сосредоточение, а не расслабление. Восстановление способности видеть и чувствовать не одного противника, а все окружение одновременно внутренним взором: шорох травы, скрип черепиц, движение листвы на ветру, тела и пути врагов, изгибы камней и скал, препятствия и все тропы и лазейки, пронизывающие любое поле боя. Когда-то давно отец пытался объяснить ему, как добиться этого состояния. Но Волк не понимал, пока не прошел через лес Усуи. Всему, что он знал, он был обязан отцу, и благодарность, лишенная раскаяния и сожалений, ободряла его дух. На протяжении долгих лет в своих воспоминаниях он вновь и вновь бросал вызов отцу.       Волк забрал Кусабимару из хранилища под татами. Клинок блестел, не затупленный и после тысяч ударов — древняя реликвия Хирата, благословленная и переданная клану мечником Мурамасой. Волк протер лезвие, обводя пальцем резкие линии хоримоно возле цубы. Рукоять лежала в ладони знакомо, но он обхватывал ее неуверенно, словно его пальцы не знали, должны ли они держать меч. Медитацией и долгими упражнениями он заставил свои руки вновь быть твердыми, как его намерение. Вид цветущего Вечноцвета, тонкого и хрупкого, навевал воспоминания о былом и придавал сил.       Он тренировал удар за ударом, от «Итимондзи», пока атака не обрела хотя бы половину необходимой мощи, до «Тени», пока его скорость и гибкость не обеспечили плавность и смертельную точность удара. Он начал, когда солнце скрылось за горизонтом, и еще долго после рассвета оставался у святилища, где когда-то отрабатывал приемы вместе с Ханбэем. Пот стекал по его лицу и телу, впитываясь в нижнее кимоно. Мозоли на руках, так и не исчезнувшие, но сгладившиеся, вновь вздулись. Такими руками он не смог бы вырезать ни добрых, ни гневных будд, только тех, которые имели безобразные очертания того и другого.       Он остановил ката. Со стороны бамбуковой рощи раздался шорох. Готовый сюрикен блестел в очищенном механизме протеза, но Волк не пошевелил рукой, чтобы его использовать. Шаги были короткие, легкие, но шумные. Шаги ребенка. Когда они затихли, он опустил Кусабимару и обернулся. Умэ стояла возле зарослей на краю поляны. Рот был открыт, в руках висело пустое ведро. Ее взгляд замер на мече. Она была ребенком войны и знала, что означал обнаженный меч. Это знание туманилось в ее глазах, когда она подняла их на Волка.       — Госпожа Эмма… искала вас… — негромко произнесла она в тишине поляны.       Волк медленно сложил Кусабимару в ножны. Когда цуба коснулась ножен, Умэ словно очнулась и бросилась вниз по тропе к храму.       Когда он подходил, то услышал возле старой стены ее громкий шепот.       — Он оборотень!       Ученики Эммы во дворе смотрели на него с удивлением, но без опаски, и совершали легкий вежливый поклон, какого не изображали перед ним никогда. Эмма встретила его такой же вежливостью, ни разу не взглянув на меч.       — Господин Волк, — приветствовала она. Ее ученики раскрывали сумки с медицинскими инструментами, приносили воду и зажигали свечи. Умэ пряталась за спиной одной из старших сестер. Чье-то тело лежало под циновкой.       — Я ухожу, — сказал Волк.       — Понятно, — ответила Эмма. — Мы присмотрим за храмом. Берегите себя.       Придерживаясь безлюдных путей и одиноких скал, Волк отправился к святилищу змея. Ворота туда были закрыты для всех, кроме редких служителей, приходивших, чтобы поклониться и сменить подношения. Новые хозяева замка относились к святилищу с большим почтением, чем прежние. Когда-то Тэнгу из Асина проливал на половицы кровь агентов Министерства и оставлял их тела приколотыми к деревянным столбам собственными мечами, чтобы показать и врагам, и союзникам, какова судьба шпионов.       Но судя по разговорам, которые слышал Волк, белые змеи не показывались людям со времен нападения Министерства. Он видел этих тварей в те дни; невозможно, чтобы их убило что-то кроме старости или очень хитрой ловушки. По всей Асина у них были гнезда и туннели.       Путь к Опустившейся долине под святилищем пронизывал мороз. Заиндевелая трава казалась синей, уступы были скользкими от тонкого слоя льда. Среди скал не было иного звука, кроме гула мчащегося ветра, поющего в расщелинах и неровностях камней. Здесь не росли ни одинокие сосны, ни кустарники — местность была слишком суровая даже для бледных цветов хохлатки. Но существовали люди, которые к ней приспособились.       Обнажить меч означало готовность убивать. Снова взяв в руки Кусабимару, он должен был почтить меч справедливо пролитой кровью во имя господина. И все же, встретив на пути первого стрелка из клана долины, он медлил, как непозволительно было медлить тому, кто взял в руки меч. В последний раз колебание стоило ему руки. И много раз — жизни. Он умирал, пока не научился.       Спустя годы он не видел обитателей долины своими врагами. Они жили там, где никто другой не мог, не захватывали чужого и не терпели чужих. Их защита была превосходна и достойна уважения. Он не желал быть их врагом и, быть может, ждал, что спустя годы все сложится по-другому. Но истинная Асина — ее воды, ее жители, ее проклятья — никогда не менялась. Возможно, он сам стал ее частью. Кровь на снегу была все та же. Больше он не колебался и убивал раньше, чем его видели.       В ущелье, которое вело к Крепости клана, там, где прежде с небольшим лагерем располагались стрелки, чтобы видеть далекие окраинные дороги Асина и пути вдоль скал, теперь не было никого. Красные и черные доспехи лежали огромной бесполезной кучей. Вдоль края скалы тянулся ряд деревянных копий с наколотыми на них головами. Время сделало плоть синей, почти черной, как у безголовых. Безжизненные неподвижные лица были покрыты дырами. Суровый горный холод замедлял разложение и сохранял их целыми. Это было явное послание для солдат Тамуры, которые, похоже, в какой-то момент пытались вторгнуться на территорию клана. Это значило, что крепость до сих пор оставалась неприступной. У Волка больше не было бессмертия, чтобы становиться мишенью десятков стрелков, поэтому он потянулся к поясу, мимо тыквы, и достал из полотняного мешочка синий леденец. Сахар хрустнул у него на зубах.       Клан долины расширился. Они выстроили над пропастью больше мостов и выбили в скалах больше дорог. Ущелье стало смертельной ловушкой. Волк был достаточно быстр, чтобы, потревожив неподвижные ветви сосен или высокую траву, скрыться раньше, чем взгляды стрелков устремятся к нему. Он должен был лишь незаметно прокрасться к скалам, окружающим крепость. Еще пять лет назад он заприметил этот путь, суровый и непроходимый для всех, кроме синоби. Старые корни и неровные трещины служили ему опорой, пока он отыскивал маршрут среди грубого и неровного рельефа горы. Синий холодный лес простерся под его ногами, когда он шаг за шагом двигался по краю скального уступа. На горизонте высились заснеженные горы, и серое небо молчало. Здесь не раздавалось ни звука, кроме свиста ветра, находящего волнами, и шороха осыпавшихся мелких камней. Холодная и одинокая пустыня между небом и землей напоминала ему о Божественном Царстве. Он никогда не хотел бы оказаться там вновь.       Зимы давались ему с трудом. После первых снегов он старался не покидать храм. Пейзажи никогда не утешали его, но после смерти господина Куро и падения клана Асина они пробуждали застарелую горечь, похожую на пепельную мокроту драконьего поветрия, застрявшую в горле.       Вскоре перед ним оказался утес с разрушенным деревянным мостом. Двери, что вели в старое святилище, были открыты, и ветер струился внутрь, огибая резную фигуру Будды. Симэнава покачивалась меж двумя деревянными столбами. Волк подошел к краю утеса и заглянул вниз, где стелились гладкие, как стекло, голубые воды горного озера. Высокий камень, на котором прежде лежал змей, теперь пустовал. Вместо него камень обвивала сброшенная белая чешуя, она уходила под воду и тянулась через все озеро, словно залегший на дно большой бледный червь. Лоскуты чешуи покачивались на ветру, застрявшие меж камней на скалах и висевшие на ветвях деревьев. Сделав несколько шагов назад, Волк бросился вниз с утеса.       Воды были ледяными. Они обхватили его, сомкнувшись над головой, и обожгли кожу. Коснувшись ногами дна, он открыл глаза. Сквозь поднявшийся ил и водоросли виднелась шкура змея, расстеленная, как белый ковер. Чешуя мелких рыб блестела в тусклом свете, мелькая десятками искр подобно вспышкам петард.       Он доплыл до пещеры на краю озера и вынырнул. Тепло тут же обволокло тело. С мокрых одежд шумно стекали, ударяясь о камень, ручьи воды. Он убрал волосы с лица и направился в пещеру, помня путь так ясно, словно проделывал его не далее как вчера.       В долине Бодхисаттвы уже наступила весна. От влажности и тепла повсюду рос мох, но из-за ядовитых паров он пожелтел и стал почти безжизненным. Зимние цветы отмерли, лишившись лепестков, но густая трава и зеленые кустарники мирно колыхались меж гигантскими статуями святых. В воздухе стоял ощутимый тухлый запах, неясно откуда исходивший. Даже издалека Волк мог видеть обезьян, ловко прыгающих меж камнями. Он приготовил Кусабимару и осторожным шагом направился по извилистой тропинке за статуями.       Здесь, внизу, все казалось тихим. Одна обезьяна копалась в траве, и он бесшумно и быстро вонзил в нее меч. Тут же по его руке проползло что-то, и он увидел маленькую многоножку, скользнувшую меж шерстью под рукав его хаори. Волк схватил ее протезом и раздавил в костяных пальцах. Зеленая внутренность растеклась по шарнирам суставов.       Раздался выстрел, и он едва успел отразить пулю мечом, пошатнувшись от удара. Со всех сторон раздались животные вопли. Обезьяны запрыгали вокруг в безумном танце, преодолевая пропасть над ядовитым болотом с устрашающей ловкостью. Волк пронзил сюрикеном одну и рассек мечом другую, третья бросилась ему на спину, но он стащил ее и вонзил в нее клинок, а затем бросил тело в стаю. Изящным разворотом он рассек воздух двумя ровными круговыми ударами, и вокруг рассыпались редкие лепестки сакуры. Это отогнало обезьян на расстояние, достаточное, чтобы он запустил крюк в ближайшую ветвь дерева и поднялся над землей. Они кричали, буйствуя и мечась с места на место, и в своем безумии едва видели его. Он побежал по головам и рукам каменных статуй к водопою, где прежде обитала Обезьяна-страж.       Замерев на скале у водопоя, он обнаружил источник мерзкого запаха. То было разложившееся тело гигантского мертвого карпа. От яркой чешуи не осталось и следа: часть ее словно содрали, а другая истончилась и превратилась в склизкую оболочку, облепившую гнилую плоть. Кости торчали в куче серого вещества, когда-то бывшего карпом.       Увидев это, Волк понял, как обезьяны заразились червями. Он ощутил слабое эхо сожаления в собственном сердце и опустился на колени возле старого идола Резчика, чтобы помолиться. Ноша собственной кармы показалась ему еще тяжелее, но в нем было достаточно сил, чтобы выдержать эту тяжесть.       Затем, осторожно спускаясь по скалам, он добрался до ядовитого пруда на дне долины и вскоре оказался у входа в пещеру змея. Палатка торговца, что когда-то обитал здесь, стала его же саваном. Повсюду в крупном каменистом песке лежали кости людей и зверей.       Прежде Волк бывал в пещере лишь однажды, но, обнаружив там еще одного змея, отступил. Теперь внутри не было ничего, кроме ядовитых ящеров и злых духов, что жили в камнях. Каменный мост, который охранял змей, раскололся, но с помощью крюка Волк преодолел пропасть и вошел внутрь хлипкого деревянного святилища. В дальней части возвышалась искусная, хотя и истертая временем каменная статуя Будды с чешуей вместо кожи и играющим вокруг змеем. От головы до ног ее марало темное сохлое пятно, а в чаше, которую держал Будда, лежало что-то черное и сморщенное. Волк подошел, чтобы разглядеть подношение ближе, и слегка отвернулся от неприятного запаха. Это оказался засохший орган — похожий на сердце. Где же был змей, что охранял его?       В нише за статуей можно было забраться на скалу. Она привела Волка к огромному кипящему ядовитому болоту, среди которого возвышались статуи будд и их руины. Кислые пары разъедали горло и нос. Деревья, когда-то пробившиеся на мелких островках земли, обратились в грубые закаменевшие остовы с голыми палками вместо ветвей. Он узнал это место — глубины Асина. Зловонные и смертельно опасные не менее, чем раньше. На скалах и берегах узнавались остатки разрушенных лагерей клана долины. Среди них виднелись могильные курганы, сложенные из крупных глыб камня. Теперь это было кладбище.       На спуске к пещере Обезьяны Волк увидел стрелка и напал на него из тени, насадив на клинок. Тихий вздох и кровь выплеснулись на землю, и тело упало, слегка звякнув массивной пушкой. Значит, жители глубин все еще были здесь. Он нашел известный лаз меж камней, чтобы обойти туннели, и в конце концов обнаружил в пещере Обезьяны огромный лагерь клана. Повсюду стояли палатки и грубо сколоченные открытые хижины, укрытые тряпьем. В камни были вбиты веревки, на которых сушилось белье. Там были мужчины, женщины и дети, все одинаково худые и закутанные с ног до головы, чтобы спастись от ядовитого воздуха. Источник, что струился из деревни Мибу, сверкал в тусклом свете, пробивавшемся через расщелины и висячие корни.       В центре лагеря сидела фигура в длинных одеждах и соломенной накидке. Волку было знакомо ее оружие — дальнобойная пушка, которой владели только Змеиные Глаза. Он помнил, каково быть растерзанным картечью, а потом вставать, ощущая на себе незажившие раны. Эта боль научила его вовремя избегать выстрелов.       Легкий отблеск скользнул по пушке, привлекая внимание Волка. Металл, которым было укреплено оружие, словно сверкал голубыми искрами на свету. Лазурит. Узнать было нетрудно. Волк долгие часы наблюдал за работой Резчика. Тот обращался с лазуритом с почтением, но без жалости, заботясь только о качестве инструмента.       Откуда у клана долины лазурит из Дворца Первоисточника?       Волк ступил на тонкий уступ, тянущийся под самым потолком пещеры, и осторожно обошел лагерь. Не возникало сомнений, что в пещерах и тоннелях глубин были и другие лагеря. С водами из деревни Мибу клан мог существовать очень долго. Прежде они не осмеливались спускаться так глубоко, но, похоже, обнаружение вод Первоисточника заставило их переместиться.       Так он подумал, когда увидел их в пещере Обезьяны. Но вскоре ему открылась истинная причина переселения клана.       В туманном лесу, что простирался за пещерой и вел в деревню Мибу, меж скалами и зарослями деревьев лежало огромное тело белого змея. Ни начала, ни конца ему не было, оно обвивалось вокруг горы, уходило под молочную пелену тумана, а затем поднималось вновь, чтобы растянуться вдоль крутой тропы. Крупная чешуя гладко блестела вокруг твердой кожи брюха, отливая голубым в сияющей вечерней синеве. Волк направился вдоль тела, стараясь не потревожить змея. Заметив, тот убьет его — раз и навсегда.       Призраки вновь появились в туманном лесу. Они бесцельно блуждали по расходящимся тропинкам, все — воины Асина, высокие и крепкие самураи или полуночники, сторожащие пути на деревьях. Но не было ни звуков флейты, ни густого, навеянного колдовством тумана. Только серые оболочки, ищущие сражения. Когда одна из них набросилась на него, Волк щелкнул семечком, и она растворилась, как дым.       Здесь и там лежали почти слившиеся с землей мертвые тела в фиолетовых мантиях Одиноких теней. Они были единственными цветными пятнами среди сгущающихся сумерек и тусклой растительности.       Тяжелое тело змея вспахало землю глубокой колеей; вокруг него лежали треснувшие и вывернутые с корнями деревья, зияли черные ямы меж покровом старой листвы. Забравшись на высокий холм, Волк осмотрел деревню Мибу внизу и обнаружил, что змей лежал прямо посреди нее. Часть его туловища утонула в озере, остальная тянулась за водяную мельницу. Даже не спускаясь, он знал, что тело змея закрыло вход в свадебную пещеру.       Раздался шум, сперва едва слышный, а затем треск, и тело змея заскользило. Земля под ногами задрожала. Волк быстро спустился вниз по тропе, ища укрытие, и увидел, как голова змея выныривала из-за горы, с которой он пришел. Ему удалось нырнуть в нишу между скалами ровно в тот момент, когда голова развернулась и бледный глаз посмотрел прямо на него. Потом все задрожало, и камни посыпались ему на голову и плечи. Зажатый со всех сторон оседающей толщей скалы, он достал то, что всегда берег с той же истовостью, с которой берег Кусабимару, тыкву с лекарством и молитвенные четки.       Волк закрыл глаза и сжал между ладонями маленький деревянный идол. Пасть змея, его яростное шипение, похожее на дикий вопль, неуемный грохот разрушения исчезли, когда он вознес молитву. Тогда, в благословенном милосердии Будды, все стало тихо, и он вернулся туда, откуда пришел.                                          Когда Волк открыл глаза, перед ним стелилась тропа к храму. Погасший каменный идол смотрел сурово и гневно, вокруг торо порхали насекомые. В храме горели свечи и очаг. Бамбуковая роща уже спала, и темно-синие облака наваливались друг на друга в предгрозовом беге.       Он не ожидал встретить никого внутри, но возле алтаря сидела Эмма, а в углу, где когда-то очнулся после смерти сам Волк, лежал тяжело дышащий мужчина, укрытый циновкой. Его лицо было обмотано пожелтевшими от жидкостей и мазей повязками.       — С возвращением, — произнесла Эмма, поднимая взгляд. На ее синем хаори виднелось темное пятно. Тарелка холодного вареного проса с бобами и листьями капусты стояла на деревянной дощечке, которую Волк использовал для инструментов. — Мы оставили для вас еды.       Он опустился, скрестив ноги, напротив нее и ответил:       — Благодарю.       Еда всегда была скромной, и оттого благодарность за нее всегда наполняла сердце Волка. В дни восстания Асина, столь давние, что он уже и не помнил их, ему приходилось голодать, и только тренировки отца и госпожи Бабочки развили в нем сдержанность в еде и терпение в голоде. Несмотря на суровость тех дней, он вспоминал их с теплом.       — Кто этот человек? — спросил Волк. Он ел методично, как стругал и резал мечом.       — Похоже, ронин, — ответила Эмма. На расстоянии от мужчины лежал самурайский меч. — Такахиро нашел его под мостом у пруда недалеко от замка. Похоже, он вступил в неравную схватку и вышел из нее тяжело раненным. — Она помолчала. — Его лицо сильно пострадало.       — Он оправится?       — Должен.       Волк кивнул и дальше ел молча. Эмма налила воды в деревянную чашку. Она скромно заботилась о нем не первый год. Иногда участием, как теперь, иногда лишь словом и взглядом. Он хотел отказаться от такого отношения, но уже дал дозволение, когда она просила его об этом несколько лет назад, и не мог вернуть слово обратно.       Снаружи зашелестел дождь и вскоре полил густым потоком, нарушая тишину беседой неба и земли. Капли звонко ударялись о крышу и бежали по ее краю. Одна из свечей у алтаря почти погасла. Другие горели ярко, языки пламени изредка колыхались. Эмма смотрела на свечи в умиротворенной задумчивости. Ее лицо всегда было грустным.       — Как погибла Томоэ? — спросил у нее Волк.       — Погибла?.. — отозвалась Эмма.       — Там было две могилы, — тихо сказал Волк. — Где рос Вечноцвет.       — О… Леди Томоэ так и не встретила смерть. По крайней мере, не в этом мире.       — Что с ней случилось?       — Это мне неизвестно. Она просила воздвигнуть ее надгробие рядом с плитой лорда Такэру, но затем покинула Асина, сказав, что желает вновь найти путь домой. Полагаю, она имела в виду Божественное Царство.       Это было невозможно. Древние тексты Оками подтверждали, что вознестись позволил бы лишь аромат Первоисточника, для которого требовалась кровь Божественного Наследника. Но Божественные Наследники не истекали кровью без кровавого клинка.       — Как давно это было? — спросил Волк.       — Больше пятнадцати лет назад. В то время учитель Догэн еще был жив.       Годы в поместье Хирата все еще были далеки в его памяти, хотя никогда не покидали ее насовсем. Ему казалось, он узнавал в своих воспоминаниях образ будущего…       — Вас что-то тревожит, господин Волк?       Он поднял глаза. Эмма пристально смотрела на него. На ее узорчатых серых хакама появились глубокие складки там, где она сложила ладони.       — Я думаю, что… — однако он не договорил. Снаружи раздался шум: шлепанье шагов и негромкие голоса. Эмма повернула голову вслед за ним, прислушиваясь. Они вместе поднялись. Волк положил руку на Кусабимару.       Дождь лил белесой пеленой в ночи. Сквозь его завесь виднелась большая бледная фигура, поднимавшаяся по тропе. Но голосов было два. Только когда фигура приблизилась, Волк сумел различить, что перед ними предстал воин из отряда Таро, укрывая другого путешественника на своей спине. Он убрал руку с меча.       — Ты… — произнес он, но замолк, увидев знакомое ясное лицо, выглядывающее из-под белой накидки за спиной великана.       — Синоби, — с мягкой улыбкой произнесло Дитя Вод молодости, та самая девушка, которую он пять лет назад встретил в храме Сэмпо. — Добрый вечер, синоби.       — Да, это добрый синоби, — сказал Котаро простодушно. — Вас совсем не узнать.       Эмма отошла в сторону, взмахом рукава указав на храм.       — Поспешите внутрь. Присядьте у огня, согрейтесь.       — Спасибо вам, — с признательностью ответила девушка. Волк помог ей спуститься со спины Котаро. Ее волосы и одежда промокли, лицо блестело от дождевых капель, но она светилась радостью от встречи. Эмма помогла ей снять тяжелую белую накидку.       Котаро грузно сел у огня и удовлетворенно вздохнул. Девушка с нежным достоинством опустилась на колени рядом с ним. Эмма достала горшок с остатками еды, которую можно было предложить гостям, и поставила чайник на огонь.       — Как вы здесь оказались? — спросил Волк, садясь напротив них.       — Мы проделали долгий путь от храма Сэмпо, — ответила девушка. — Как только я узнала, что синоби Божественного Наследника посетил храм Сэмпо, я тут же поняла, что вы, должно быть, искали меня. Однако Широичи сурово поддерживает отстранение храма от мирских дел, и потому, зная, что мне не дозволено будет увидеться с вами, я решила уйти и найти вас сама. Котаро очень помог мне, — она с благодарностью посмотрела на Котаро. Тот по-доброму улыбался.       — Приятно снова встретить синоби, — сказал он, оглядывая храм. — Особенно если это сделает сестру счастливой.       — Вас будут искать? — спросил Волк.       — Не тревожьтесь, — сказала девушка. — На самом деле мы бы не сумели покинуть храм совсем незамеченными. Но нас никто не остановил. Я думаю, Широичи ожидал, что я попытаюсь уйти, и позволил это.       — Почему?       — Потому что он очень добр, — тихо и уверенно произнесла девушка. — И он не стал бы совершать того, что сделает меня несчастной.       Волк все еще не был уверен. Усталость прошедшего дня растекалась по его телу, но он знал, что будет бодрствовать эту ночь, чтобы сторожить их общий покой — и Дитя с ее спутником, и Эммы, и болезненно дышавшего мужчины в повязках.       Эмма принесла тарелки и чай. Девочка поклонилась, и Котаро последовал ее примеру.       — Мы очень признательны вам за заботу, — произнесла она, и, выпрямившись, улыбнулась. — Пожалуйста, зовите меня Широмизу. А имя моего друга — Котаро.       — Меня зовут Эмма, — вежливо ответила Эмма. — Приятно познакомиться с вами. Прошу, угощайтесь.       Они ели тихо и с аппетитом. Дитя Вод, Широмизу, изящно клала овощи в рот. Котаро ел так, словно забыл, что такое еда и для чего она нужна. Волк не знал, сколько времени Котаро провел в чертогах морока, но это явно сказалось на нем. Эмма отошла проверить раненого. Когда миски опустели, а чай дымился в единственных двух глиняных чашках, которые были у Волка, разговор возобновился.       — Я соболезную вашей утрате, синоби, — произнесла с печалью Широмизу, рассматривая статуи юных будд с добрыми лицами, которые он вырезал все эти годы. Волк не ответил. — Расскажите, почему вы искали встречи со мной?       — Новый даймё устраивает свадьбу, — сказал он. — Со змеем долин.       — Это древняя традиция. Хотя она ужасает, так древние кланы выражают почтение. Почему даймё решился на это?       — Он ищет бессмертия. Змей защищает единственный путь к Божественному Царству.       — Вот как. — Она задумчиво помолчала, склонив голову. Бессмертие лишило ее многих братьев и сестер; из-за него, и из-за страсти им очарованных, она жила в одиночестве много лет. — Однако даймё не первый человек, кто возжелал бессмертия. Отчего вы хотите помешать ему?       — Такова последняя воля господина. Я должен разорвать узы бессмертия.       Широмизу в ужасе поднесла руку ко рту и долгое время не могла вымолвить ни слова. Волк видел, как Эмма скорбно опустила голову. Он не чувствовал ничего, что чувствовали они.       — Знают ли монахи Сэмпо способ вознестись? — спросил Волк.       Широмизу стала печальной, затем глубоко задумалась. Волк молчал, понимая, что ее помощь будет дана лишь добровольно, и ждал решения.       — В библиотеке храма, — наконец произнесла она, — есть множество книг, в том числе древние тексты клана Оками, утерянные для всех других. Когда монахи задались целью познать бессмертие, они изучили эти свитки. Но с давних пор вознесение совершалось лишь путем воссоздания аромата Первоисточника.       — Значит, попасть в Божественное Царство теперь невозможно? — спросила Эмма.       Широмизу мудрым и ясным взглядом посмотрела на них — на него и Эмму. Этот взгляд напомнил Волку господина, когда тот решился уничтожить дарованное ему Наследие. Но в ее глазах он увидел опасение, страх, а в глазах господина много лет назад — нет. Теперь он не мог сказать, был ли его господин бесстрашен — или Волк был просто глуп.       — Несколько лет назад в храм Сэмпо пришел человек, желавший вознестись, — сказала им Широмизу. — Он пообещал настоятелю сохранить жизнь всем новым Детям Вод молодости и попросил за это лишь каплю моей крови. Он не открыл нам своих намерений, но монахи доверились ему, и он исполнил обещание. Как оказалось, кровь Детей Вод так же священна, как и кровь обладателей Божественного Наследия.       — Тот человек, — сказал Волк, — кто это был?       — Он не назвал своего имени. Однако он пришел из Асина. Я ожидала, что, обнажив красный клинок, он умрет, как и многие другие. Но в нем тоже жило бессмертие. Он взял мою кровь, а спустя несколько дней вернулся с водами Первоисточника, которые спасли Широичи и других Детей Вод.       Широмизу поднялась с колен и подошла туда, где лежали ее длинные белые накидки. Из них она достала деревянный футляр, который Волк незамедлительно узнал. Она вновь села рядом и положила футляр перед ним. Резьба изображала цветы сакуры.       — Я догадывалась, что вам вновь может пригодиться этот меч, синоби. Однако теперь, вверяя его вам, я ставлю под угрозу мой дом и мою семью. Потому прошу вас никогда не обнажать его против монахов храма Сэмпо. Они идут по пути раскаяния, как велит им Широичи, и потому достойны милосердия.       — Обещаю, — сказал Волк. Он снял крышку футляра. Милостивый Дар Слез источал миазмы смерти и разрушения, жажду крови, способную ранить даже Божественного Дракона. Какой легендарный мастер выковал его, чтобы украсть слезы божества?       Волк встал и поднял клинок перед собой, обхватив одной рукой ножны, а другой — рукоять. Затем обнажил лезвие. Шепот клинка вырвался из заточения, и мрачная сила растеклась красным туманом. Волк не дрогнул. Смерть не объяла его. Котаро беспокойно ерзал на своем месте. Эмма смотрела в другую сторону. Волк убрал меч в ножны, а затем снова поместил в футляр. После этого он сел, сложил руки и низко поклонился Широмизу.       — Прошу тебя дать и мне каплю твоей крови.       — Я согласна дать вам мою кровь, синоби, — ответила Широмизу мягко. — Пожалуйста, поднимитесь. Скажите мне, что вы хотите найти в Божественном Царстве?       — Способ убить Дракона.       — Ох…       Широмизу встревоженно поглядела на Эмму. Эмма смотрела на Волка с печалью и принятием. Он много думал о том, почему она просила его остаться. Должно быть, ей так и не удалось достойно оплакать судьбу Резчика.       — Вы уверены, что это возможно? — спросила Эмма.       — Да, — ответил Волк. Он видел раны Дракона. Сейчас, когда бессмертие было как никогда слабо, богу неоткуда черпать силы. Особенно если все вельможи во дворце падут.       — Но что, если вы погибнете? — тихо произнесла Широмизу.       — Смерть не имеет значения. Я должен попытаться.       — Понимаю. В таком случае вы можете полагаться и на мою помощь, уважаемый синоби.       Волк помолчал, глядя на нее. Когда он впервые ее встретил, она была нежна и исполнена достоинства, но смотрела сквозь него, ожидая, что он упадет мертвым к ее ногам, как все смелые глупцы, сгубленные жаждой мистической силы клинка. Ее улыбка, когда он рассказал ей об узах бессмертия и передал волю господина, была исполнена милости и смирения. Она помогала, но не совершала лишнего движения. Теперь она не улыбалась. В ее взгляде не было печали. Ее ноги были грязны, белые одеяния испачканы, волосы с меткой бессмертия растрепались от ветра и сырости. Он поверил ей.       Волк посмотрел на закрытый футляр.       — Красный клинок когда-нибудь покидал храм? — спросил он.       Широмизу задумалась, но мысль ее была невеселой и изгнала с лица всякий блеск радости.       — Однажды. Это было много лет назад, в тот же год, когда я выздоровела после продолжительной болезни, от которой погибли мои братья и сестры. В храм явился воин и безжалостно убил многих монахов, молодых и старых, желая найти клинок. Чтобы остановить кровопролитие, настоятель отдал убийце клинок, ожидая, что тот обнажит его и погибнет. Но убийца восстал, и зрелище его воскрешения было прекрасно — так говорил настоятель. Это был печальный день. Помню, я не слышала шума и узнала об этом только тогда, когда настоятель решил навестить меня. Весь день шла гроза, заглушая все звуки.       Взгляд Широмизу был отстраненным. Эмма осторожно заговорила:       — Неужели вы думаете, что это была…       Теперь он был уверен.       — Во Дворце Первоисточника я видел женщину… останки. Ее лицо показалось мне знакомым. Я не мог вспомнить, чтобы видел ее прежде. Теперь я помню. Поместье Хирата… она была гостьей лорда Имагавы. Господину Куро тогда было два года.        Эмма потрясенно выдохнула.       — Значит, вам известен убийца? — спросила Широмизу.       — Леди Томоэ служила прежнему Божественному Наследнику, — тихо ответила Эмма. У нее вновь не было возможности горевать. Время позволяло только жить дальше. — Они вместе пытались разрушить узы бессмертия после того, как драконье поветрие унесло множество жизней и отразилось на здоровье лорда Такэру. Но леди Томоэ так и не сумела найти красный клинок. Лорд Такэру погиб.       Наступило молчание, в котором говорил лишь дождь. Волк смотрел на татами. Мысль о том, что кто-то посмел коснуться мечом его господина в таком беззащитном возрасте, вселяла в него ярость. Но в пепле этой ярости было понимание. Томоэ отбросила благородство слишком поздно. Как и Волк — свою глупость.       — Вы, должно быть, очень устали с дороги, — сказала Эмма, обращаясь к Широмизу и Котаро. — Лучше отдохнуть сейчас, пока ночь не прошла.       — Вы правы, — отозвалась Широмизу. — Спасибо за ваше гостеприимство. Надеюсь, мы не стесним вас своим присутствием.       — Нисколько. Но гости здесь редки. Мы можем предложить не так уж много.       Они поднялись, чтобы расстелить циновки и найти единственное одеяло. Волк остался сидеть, и Котаро с любопытством смотрел на него.       — Вас совсем не узнать теперь, — сказал Котаро добросердечно. То же самое он говорил и раньше. — Пахнет огнем.       Волку нечего было ответить. Широмизу позвала Котаро, и тот повернулся на ее голос, как сын на зов матери.       Сон настиг их скоро; после этого перестал и дождь. Под сопение, необычно оживленное для заброшенного храма, Волк затушил последние свечи. Он не показал, что заметил, как в их тусклом свете серебрились слезы на щеках Эммы. В наступившей тьме он провел остаток ночи, сидя у входа в храм и наблюдая за безмолвным спокойствием окрестностей. Обрубок луны светился в облачном тумане. Его мысли были об отце. Отец многим пожертвовал ради бессмертия. Как далеко он был готов зайти?       Эмма села рядом с ним, когда шел час быка. Она заговорила не сразу.       — Я должна извиниться перед вами. Сегодня, когда в разговоре упомянули леди Томоэ и то, что она сделала, я неожиданно поняла… как вам было тяжело. И я боюсь, что своей неуместной просьбой причинила вам еще больше боли. За это… простите меня.       Ее голос дрогнул. Волк не знал, как утешить ее. Она была несчастнее его — война и время забрали у нее всех близких и родной дом. У Волка были только господин и отец.       — Тебе не в чем винить себя, — ответил он. — Я благодарен за то, что ты позволила мне дожить до этого момента.       Это только сделало ее раскаяние горестнее. Они сидели в тишине, скрытые от лунного света, и наблюдали, как блестела влага на траве. В конце концов, поднимаясь, Эмма просила:       — Не уходите, не попрощавшись. Утром придут Нобуко и Садао. Отдохните при них хотя бы пару часов.       Потом она ушла, и вновь стало тихо. Потайная жизнь всего цвела вокруг необъяснимо и загадочно, дыша холодной землистой влагой ночи. Синие тени любовно касались друг друга и чертили узоры под тусклым светом туманной луны.                                                 В тот же день стало известно о прибытии в замок Асина дочери даймё, Хатакэямы Масако. Ни ее лица, ни облика никто не видел, закрытый и украшенный золотом паланкин пронесли через весь город длинной процессией, к которой присоединились многие новые жители Асина. Старики, знавшие легенды, глядели мрачно и равнодушно, но никто не посмел выказать непочтения. Волк, сопровождаемый двумя учениками Эммы, внимательно наблюдал из толпы, как и многие иноземные шпионы, рыскавшие по Асина. После процессии наступил праздник. Бродячие актеры давали кукольные представления и показывали танцы. Там, где сияли красные фонари, богато одетые и ярко накрашенные женщины играли на инструментах и пели старинные песни.       Хатаке и Нобуко называли Волка своим дядей, когда стража обращала на него излишнее внимание. Они говорили, что принадлежат большой странствующей с севера семье, ненадолго остановившейся в городе. Меч, говорили они, нужен для защиты и достался дяде от отца. На дорогах было много разбойников. Последнее — единственное правдивое среди ловкой игры.       — Как даймё может поступать так со своей дочерью? — негромко спросила Нобуко, и Хатаке насмешливо ответил:       — Может, она сама захотела. Ведь змей — это бог. Почетнее только свадьба с императором.       Пока они были в городе, он вновь нашел торговца подношениями и купил у него оборванную тетиву. Местами она прохудилась и истлела, но после должной обработки из нее могло получиться хорошее оружие синоби. Он привязал тетиву к поясу, не снимая ленты.       В храме почти не бывало тишины. Время от времени кто-то из учеников Эммы приходил проверить раненого. Дитя Вод Широмизу вместе с Котаро жили в храме, занятые скромными повседневными делами, и изредка выходили на прогулку по окрестностям. Волк все реже посещал храм, путешествуя по Асина и заново узнавая все ее тропы. Он искал второго змея, но поиски были напрасны: ни следа его не обнаружилось ни в долинах близ Сэмпо, ни в глубинных топях, ни среди скал, а если они и были, то невозможно было сказать, принадлежали ли они исчезнувшему змею или тому, что спал теперь в деревне Мибу.       В одном из многочисленных прудов Опустившейся долины ему удалось отыскать белые цветы лотоса. Солнце освещало их и блестело в водах чистого ручья, что подпитывал почву. Волк заметил, что прежде в этом месте росло больше цветов, но некоторые были вырваны с корнями. Десяток обезьян, питавшихся из ручья, набросился на него, стоило ему покинуть маленькую затопленную пещеру.       Через пару дней, вернувшись в храм, он встретил на каменных ступенях мужчину. Тот сидел в тени клена и наблюдал за небом. На его коленях лежал меч, лицо, кроме глаз и губ, закрывали белые повязки. Старое темно-зеленое кимоно истрепалось, рукава были обмотаны веревками.       — Меня зовут Кидо Сигэхару. Лекарские дети принесли меня сюда и поставили на ноги после трудной передряги. Я думал, мне чудился мужской голос, но нет, это был ты. Я узнал тебя, потому что у тебя такой же голос, как и вид. Ты, должно быть, синоби.       Волк не ответил, и Сигэхару принял это.       — Значит, не можешь сказать. Хорошо. У меня нет дома и нет хозяина, и я их не ищу. Но мне нужно где-то залечить раны. Не знаю, почему ты оказался в этих развалинах, но вижу, что это место твое. Позволишь мне остаться?       — Это не мое место, — сказал Волк. — Останься, если позволят девушка и ее друг.       — Они сказали то же самое про тебя, когда я спросил у них. Значит, решено. Как видишь, у меня есть оружие, как и у тебя. Если однажды захочешь сразиться, окажи мне честь.       — Почему?       — Я не умер тогда, когда должен был, и теперь скитаюсь в поисках битвы. Не волнуйся, я не ищу ее бесчестными путями, и никакой злой дух мною не владеет. Просто умереть от болезни или старости — бесславно. Я бы хотел сразиться с достойным воином. — Он поднял глаза на голый клен. — Но не сейчас. Сейчас солнце теплое, а день яркий. Самое время пожить.       Волк вновь спустился в Глубины Асина и нашел старое святилище змея, хранившее останки всех жриц, когда-либо предлагавших себя в жены. Оно все еще пустовало. Он забрал высушенное сердце Змеиного Будды и привязал его к своему поясу. Несмотря на старость, оно все еще было тяжелым, словно сохраняло в себе нечто большее, чем истлевшую плоть.       Затем он вошел в туманный лес и, перемещаясь по узловатым ветвям исполинских деревьев, приблизился к деревне Мибу. Змей переместил свое тело, но все еще оплетал деревню. Под его огромной тушей рухнули дома крестьян. Высокая сакура, питаясь водами озера, продолжала цвести и сиять жизнью вопреки царящему вокруг упадку. Днем деревня выглядела более омертвело, чем ночью, когда загорались фонари. Крестьяне, испившие вод, продолжали бездумно ухаживать за грядками, копошиться в траве и мотать пустые сети. Их было гораздо меньше, чем помнил Волк, но он знал, что многие из них бездвижно покоились под землей. Он старался перемещаться незаметно, по уступам, и наблюдал время от времени одни и те же трупы в фиолетовых мантиях. Только опытные лазутчики могли пробраться так далеко. Похоже, именно они и принесли в замок Асина весть о змее.       За мельницей Волк сделал шаг еще осторожнее. На мосту он обнаружил, что дом священника был полностью уничтожен, и змей свернулся вокруг обломков кольцом, а голову уложил на ступени, что вели к свадебной пещере. Тогда, обнажив Кусабимару и держа наготове перья туманного ворона, он поднялся по холму. Змей поднял голову и раскрыл пасть в оглушительном шипении, предупреждая добычу, но Волк не остановился. Когда змей, наконец, заметил его, по всей долине раздался яростный звук, и Волка опалило его дыхание. Он стоял, ожидая, но змей так и не сдвинулся, извиваясь, шлепая челюстями с рядами острых зубов, не нападая. Тогда Волк достал с пояса сохлое сердце, и змей убрался с его пути, изгибаясь по земле с бессилием и яростью. Путь к свадебной пещере был открыт.       От паланкина остались лишь щепки и рваные ткани. Белые цветы напитывались стекавшими водами и пахли приторно, их аромат смешивался с запахом гнили, исходившим от камней на алтаре. Он поднял один из них, твердый, режущий пальцы, и уложил в тканный мешочек.       Вечером они разожгли огонь в курильнице, стоявшей под статуей юного Будды. Эмма принесла отрезанную ветвь Вечноцвета — дерево плохо росло, напитанное однажды водой из дворцового озера, принесенной Волком, поэтому ветвь была совсем маленькой, с двумя единственными цветами. Но ее хватило для воссоздания аромата. Волк обнажил над курильницей лишь небольшую часть красного клинка, чтобы Широмизу могла сделать легкий надрез. Котаро тревожно перебирал пальцами и издавал беспокойные звуки. Широмизу нежно положила ладонь на его большую руку.       — Не волнуйся, Котаро, я только сделаю небольшой порез, — сказала она. — Ты не успеешь оглянуться, как все заживет.       — Вы уверены, сестрица? — спросил Котаро. — Все это неправильно. Боль — это нехорошо.       — Мне даже не будет больно, — заверила Широмизу. — Смотри на мое лицо и сам убедишься, я даже не поморщусь.       Она подхватила длинный рукав белых одежд, протянула руку и провела ладонью по клинку. Лицо ее исказилось в гримасе боли, и слезы навернулись на глаза. Котаро ахнул и тоже заплакал. Однако Широмизу держала дрожащую руку над курильницей, пока ровно три капли крови не упали на камень, лотос и Вечноцвет. Эмма поторопилась промыть рану, как только курильница озарилась прекрасным розовым светом. Знакомый аромат тут же обвил всю внутренность храма, оседая на одежде, в носу и в горле. Он успокаивал и навевал воспоминания.       Прежде чем уйти, Волк сказал:       — Меня долго не будет. — Он имел в виду: «Не ждите меня». Они заслуживали это знать.       Эмма в молчаливой благодарности склонила голову.       — Берегите себя, — сказала Широмизу. — И возвращайтесь к нам, синоби.       Он покинул храм и направился через глубины в деревню Мибу, к свадебной пещере. Аромат Первоисточника тревожил змея, и тот бессмысленно разевал пасть, шипя и вспахивая своим телом дивную поляну за святилищем. Когда Волк спустился в пещеру, змей с силой ударил мордой по входу, и несколько камней осыпались.       Под ясным светом дня, среди легкой капели воды, стекающей с обвивших пещеру корней, он сел возле обломков паланкина и стал ждать, успокаивая свои мысли и тревоги медитацией, которой в былые времена часто предавался перед боем. Издалека уже слышался грохот и всплеск буйных вод. Вскоре свет скрыла фигура соломенного великана, охранителя Дворца и моста между небом и землей.       Огромная соломенная вязь опустилась к земле, вздымая пыль и грязь. Волк поднялся по узлам сложного плетения и ухватился за белую ленту, обвивающую один из туго свернутых пучков вязи. Тогда рука чучела поднялась, и они вознеслись.       Он помнил свое прежнее небывалое изумление от вознесения. Так высоко среди облаков, что земли походили на рисунок старинной карты, и все скалы и водопады были не более чем тусклыми линиями цветной туши, по сравнению с которыми Дворец Первоисточника сиял жизнью и яркостью насыщенных красок. В свое время ему довелось наблюдать иллюзии и чудесные ритуалы оммёдзи при лорде Хирата, но вознесение ко Дворцу наполнило его такой робостью, какой он не знал даже в дни своей юности.       Но красота Дворца была мнима. На дне дворцового озера покоились кости старых карпов, а под ветвями цветущей сакуры все пришло в упадок. Люди истеряли свою человечность, поклоняясь Дракону, и смерть казалась милосерднее, чем такая жизнь, какую вели они, страстно мечтая о бессмертии. Несмотря на великолепие цветения, Волк никогда не желал оказаться здесь вновь, хотя в мечтах о сражении не раз обращался к воительницам Оками, танцующим среди воды и цветов.       Соломенный великан рухнул рядом с киноварным мостом, протянув руку к красным воротам. Даже здесь, на вышине, пахло сакурой и влажной свежестью Первоисточника, как в саду перед грозой и обильными дождями. У ворот, потревоженный грохотом великана, расхаживал пес высотой в человеческий рост. У него не было ни глаз, ни носа, а челюсти имели крупные человеческие зубы, как челюсти великого карпа. Когда Волк ступил на мост, пес зарычал, а затем издал звук, не похожий ни на животный, ни на человеческий, бросился вперед. Волк, ведомый старыми рефлексами, уклонился в сторону и широким взмахом извлеченного из ножен Кусабимару оставил глубокую рану на его боку. Изящно развернувшись, он принял защитную стойку, пока пес скулил и вертелся. Так начался его первый настоящий бой за долгие годы.       Челюсти пса сомкнулись вокруг лезвия катаны и заскрежетали, пытаясь обломать сталь. Кровь брызнула Волку на лицо, пока он пытался удержаться под напором, и с немалым усилием ему удалось надавить и разрезать челюсти глубже. Пес отвернулся, а затем резко ударил его головой, сбивая с ног. Послышался знакомый треск, и в последний момент Волк запустил крюк в ближайшую ветвь клена и перепрыгнул дугу молнии, рассекшую воздух. Он приземлился за псом и нанес несколько ударов, прежде чем отойти, а затем вновь уклонился, когда пес совершил рывок. Он раскрыл зонт, чтобы защититься от очередного удара челюстями, и, круто повернувшись, разрезал острой кромкой его морду, а потом пнул по ней ногой. Пес отшатнулся, скуля, и тогда Волк нанес колющий удар прямо в его шею, повалив пса на бок. Тот заметался, приколотый мечом к мосту. Волк рывком Кусабимару рассек его брюхо.       Скулеж затих. Из раны поползли внутренности. Волк смахнул кровь с меча и вытер шарфом лицо, дыша глубоко и спокойно. Его руки не дрожали. Он методично заменил зонт в протезе на колесо сюрикенов и направился дальше.       За красными воротами открывался вид на весь Дворец. Он был в еще большем запустении, чем прежде. Пагоды, храмы и залы гнили торчащими остовами наружу, замерев на пути к тому, чтобы окончательно рухнуть. С крыш исчезли украшения, в них зияли крупные дыры, а черепицы были ободраны, как счищенная рыбья чешуя. Все раны и трещины построенных людьми зданий заросли пушистым голубым и зеленым мхом, и светлячки мелькали там, бесцельно витая вокруг. Среди рядов пышной сакуры виднелись обожженные, словно сгоревшие деревья, у некоторых были обломаны ветви, все еще цветущие в текучих водах. Многие стены дворцовых построек, где жили вельможи, оказались разрушены, и к камням на краю озера течением прибило обломки прекрасных ширм, оконных решеток, сундуков, тканей. Совсем не так выглядел Дворец пять лет назад. Было похоже, что весь его смыло великой волной, хотя здесь, в этом уединенном и не доступном человеку краю, не случалось страшных природных бедствий.       Не задерживаясь, Волк спустился вниз по камням и приземлился среди обломков. Сверху он видел воительниц Оками, державших стражу на уцелевших крышах и бродивших по коридорам, где едва держались стены. Среди открытых галерей, отчасти ушедших под воду и заросших густой растительностью, бродили вельможи. Их бледные вытянутые тела с редкими волосами и хвостами, похожими на рыбьи плавники, светились в отблесках солнечного света на озерной глади. Знакомый музыкальный мотив проносился по лабиринту нефов и проникал сквозь щели ситомидо.       По черепице полуобвалившейся стены он подкрался к воительнице, что шла внизу, и убил ее, придавив ногами к земле и вонзив меч в шею. Затем, приглядевшись и заметив неподалеку на крыше других Оками, поднес ко рту средний палец протеза и свистнул. Одна из них оглянулась на свист, ловко спрыгнула вниз и направилась в его сторону.       Терпеливо и последовательно. Он может вырезать каждое живое существо здесь, если будет терпелив и последователен, как всегда учил его отец.       Он подкрался к воительнице сзади, вонзил в нее меч и сломал шею, заставив танцевать, как марионетку, и убивать все на своем пути, а сам пошел вырезать вельмож. Теперь, действуя, он чувствовал в себе бездонную пропасть силы и с трудом верил, что все эти годы она умещалась в его теле, пока он неподвижно вырезал будд.       Только внезапно нахлынувшая неестественная слабость заставила его осознать, насколько в самом деле он был силен. С трудом подняв руку, он развернулся и метнул два сюрикена — один слабо, другой из последних сил, и вельможа, наблюдавший за ним с другого конца галереи, прекратил играть на флейте и схватился за лицо, из которого струилась белая водянистая кровь, похожая на воск. Ведомый необходимостью убить, жаждой разрушить эту проклятую страсть к бессмертию и чистой злостью Волк рванулся через галерею и разрубил вельможу напополам. Меч вошел легко, как поварской тесак в мертвую рыбу. На шум явилась воительница и набросилась на него с мечом, воинственно крича. Другая воительница подоспела с натянутым луком. Он отразил стрелу, затем удар, быстро отступил на несколько шагов назад, складывая меч в ножны, а потом сделал короткий выдох и обнажил Кусабимару в шквале мгновенных атак, рассекающих воздух так, что тот сам становился режущим лезвием. Рассеченная Оками рухнула, умерев до того, как ее тело пало на землю, и Волк пронесся мимо нее, встречая мечом еще одну стрелу, прежде чем насадил другую Оками на лезвие. Они вместе упали в воду.       Наступила тишина. Падали лепестки сакуры, бесшумно приземляясь на поверхность озера, где сначала дрейфовали, а затем, уносимые течением, струились вниз с высоких водопадов.       Волк медленно поднялся на ноги и взглянул на окровавленный Кусабимару плывущим взглядом. У него пылала голова. Годы назад он тренировал «единый разум», пока кровь не шла носом и руки не покрывались глубокими царапинами. Использовать этот прием, унаследованный от сильнейшего воина Асина, в настоящей битве, бездумно, как продолжение меча, воли…       Он понимал, почему Иссин Асина так хотел большего — больше битв, больше врагов, больше силы. Но Волк не хотел большего. Он стряхнул кровь с меча.       От моста, что раньше вел ко дворцу, не осталось даже обломков. Остатки зданий затонули, и на поверхности виднелись только их покосившиеся крыши. Те затонувшие дома, которые он видел у поверхности годы назад, уже погрузились в глубины.       Прежде чем Волк успел сделать шаг в воду, раздался словно птичий клик и разнесся по воздуху. Волк отпрыгнул, и в следующее мгновение в воду вонзилась длинная стрела и обломалась о камни. Яркой вспышкой выплеснулась из стрелы молния и гаснущими змейками расползлась по воде. Держа перед собой Кусабимару, Волк поверх кромки клинка обводил взглядом дворец, пока не заметил на изгибе ствола дворцовой сакуры высокую темную фигуру. Он прищурился, вглядываясь. Это была не воительница.       Фигура пошевелилась, и Волк различил стойку лучника — готовился еще один выстрел. С разбегу он нырнул в воду и тут же поплыл на глубину. Молнии в стрелах было недостаточно, чтобы убить, и под водой у него было преимущество.       Вместо того, чтобы плыть к разрушенным галереям, охраняемым кланом Оками, он нырнул глубже. В темной яме озера светились тусклые магические огни, даже издалека тревожащие душу и сковывающие волю. Он не стал туда заглядывать и поплыл к громадной расщелине, где когда-то стояли иные части Дворца, а теперь остались лишь руины, плавающие в невесомости, все перетянутые водорослями и густыми корнями. Маленькие карпы медленно плавали у поверхности, блестя в солнечном свете; корни кувшинок причудливо обращались цветами сакуры. Он нырнул туда, где царила тьма.       Он настороженно оглядывался в поисках Великого Карпа, но ничто не шевелилось в тенях — ни блеск, ни яркая окраска чешуи. В конце концов последний Великий Карп обратился в гниль, растекшуюся по долине Бодхисаттвы. Но Волк знал, что было множество вельмож, желавших достигнуть совершенства.       Большой красный глаз всплыл в окне разрушенной галереи, и Волк замер. Однако заметив его, Карп медленно проплыл мимо. Он был еще мал, гораздо меньше гигантского Карпа, который обитал здесь прежде, и не проявлял агрессии. Время от времени он изгибался, разворачивался и наблюдал за Волком, приоткрывая рот с множеством огромных человеческих зубов. Волк подумал, не тот ли это был вельможа, которому он пять лет назад носил чешую за ценные вещи.       Он вынырнул с другой стороны старых развалин дворца, в маленьком мирном месте, где на возвышенностях росли сакуры и опускали свои длинные ветви в струящиеся воды чистого водопада. Розовые лепестки сыпались дождем, как на прекрасном весеннем празднике. С помощью крюка Волк поднялся на холм и нашел старую дверь во внутренние покои дворца. Среди темноты, грязи и запустения покоились трупы вельмож. Они были повсюду, и их было не счесть, словно они стеклись сюда, а затем смертоносный вихрь поразил их всех, пройдя от одной части дворца до другой. Из некоторых торчали длинные стрелы, другие пали от меча. Их тела и кровь давно потускнели, потеряв жизненную силу Божественного Дракона. Свитки, ткани и старинные украшения были сорваны либо разбиты, на стенах виднелись тончайшие зарубки, слишком глубокие и аккуратные для меча. Словно сам воздух, обратившийся в лезвия, рассек их.       Волк в мгновение ока развернулся, выставив перед собой Кусабимару, когда услышал скрип. В лицо ему смотрела стрела, натянутая на тетиву лука, а лук держал — призрак. Это видение не ослабило его, а заставило крепче сжать меч и приготовиться к битве, даже если он не был уверен в его реальности.       — Ты… — произнес он и тут же отразил выпущенную стрелу. Вспыхнули и погасли искры, и вновь воцарилась тишина.       — Я ожидал, что ты окончишь свою жизнь вслед за господином, — сказал Гэнитиро Асина, — как и полагается верному синоби.       Его голос был знаком. Бесстрастный и серый, как камни Асина. Когда в нем звучала страсть, он походил на скрежет клинков и твердый удар кулаком.       — Я ожидал, что твоя гордость убила тебя, — ответил Волк. — Твоими руками.       Его руки и шея были черными, как у демона, но он был здоров и силен. Длинные волосы связаны в узел, на руках и ногах легкая броня, темный хаори с золотым узором по краям перетянут красным плетеным оби, за который заправлены ножны. Его воинский тати исчез, и осталась лишь катана. Но лук был все тот же. Дерево почти потеряло прежний цвет.       — Что привело тебя сюда, синоби?       Гэнитиро не сводил с него лука. Волк не опускал Кусабимару. Он не ответил. Все ясно сложилось у него в голове: кто дал лазурит клану долины, кто принес монахам воды Первоисточника и зачем все это было нужно.       — Ты нашел то, что искал? — спросил Волк. — Твое бессмертие.       — Ты глупец, если когда-либо думал, что я ищу бессмертия, — ответил Гэнитиро.       — Асина больше нет.       Он отразил еще одну стрелу и контратаковал последовавший за ней выпад клинка. Гэнитиро успел прикрыться мечом от удара ноги, и Волк, оттолкнувшись, двумя быстрыми шагами увеличил расстояние между ними. Поднялась пыль, и они медленно кружили в ней. Под ногами Гэнитиро не скрипел пол.       — Ошибаешься, — сказал Гэнитиро. — Пока живо наследие земли, жива Асина.       Он стал… тоньше, изящнее. Его массивное тело с длинными конечностями выражало не скрытую мощь, а точность, сосредоточенную в долгих ударах, рана от которых открывается все глубже, даже когда меч уже совершает новый замах.       — Бессмертие — не наследие земли. Оно ее проклятье.       Волк нанес резкий удар и отразил ответный, затем уклонился разворотом, но Гэнитиро развернулся вместе с ним и встретил его клинок своим. Они разошлись.       — Это проклятье принадлежит Асина. К чему наш разговор, синоби? Не Асина и не бессмертие вонзили меч в тело твоего господина.       Волк метнул в него сюрикен и скользнул снизу, сквозь защиту, с мечом, нацеленным в мягкую часть туловища под оби. Но Гэнитиро сместился в сторону, и вместо этого Волк ощутил тяжелый удар в живот, от которого отшатнулся.       — Слабак, — процедил Гэнитиро.       — Трус, — выплюнул Волк. Неважно, что Гэнитиро проиграл. Он сдался, и Волк никогда не перестанет презирать его за это.       — Зачем ты здесь, синоби мертвого господина?       — Чтобы убить Дракона.       Гэнитиро опустил клинок, унижая его намерение и оскорбляя его.       — Воистину, ты глупец.       Волк вытер слюну с губ.       — Ты здесь, защищаешь то, что тебе не принадлежит, потому что у тебя ничего нет, — ответил он. — Ты пришел сюда, потому что был слишком слаб, чтобы победить меня самому…       — Закрой свой рот.       — …И теперь твой клан мертв, а ты тешишь себя ложью. Это Асина? — спросил Волк, кивая головой туда, где через открытые двери виднелись разрушенные галереи Дворца, а на дне озера лежали кости Великого Карпа, покрытые паразитами. — Если такова Асина, то ей лучше сгинуть.       Он говорил тихо и серьезно. Кроме презрения в нем было и милосердие. Великий воин, дошедший до такого упадка, — печальная судьба.       Гэнитиро медленно вложил катану в ножны, не отводя пристального взгляда. Его лицо походило на вспоротое поле битвы, в нем сотни мертвых солдат, боровшихся до конца, так и не узнали, что были разгромлены. Гэнитиро Асина не ведал поражений. Победа запечатлелась в изгибе его глаз, в бесцветной серости щек и шраме на лбу. Он должен был умереть тогда.       — Чьи это слова? — спросил Гэнитиро. Волк не ответил. — Я помню, синоби, как ты пробыл на дне ямы три года без воды и пищи, думая, что твой господин мертв. Теперь он мертв. Чьими словами ты говоришь?       Волк молчал.       — Понятно, — сказал Гэнитиро. — И кто из нас тешит себя ложью?       — Ты все еще можешь спасти то, что осталось от Асина, — произнес Волк. — Даймё желает заполучить бессмертие. Что бы ты ни сделал, чтобы скрыть к нему путь, даймё близок к цели. Через несколько дней его дочь станет невестой змея, а путь в Божественное Царство будет открыт.       Волк поднял Кусабимару и так же медленно сложил в ножны. Гэнитиро наблюдал за ним холодно и вдумчиво. Его выражение, словно грозовое небо, потемнело.       — Почему ты говоришь мне это, синоби?       — Бессмертие не должно достаться никому.       Ему нужно было убедиться в этом, прежде чем отправиться в Божественное Царство.       — Ты просишь помощи?       — Я предлагаю ее тебе. Свадьба назначена на последний день четвертой луны. Если решишься… приходи. — И он отступил на шаг.       Гэнитиро сжал рукоять меча, но не двинулся с места и не коснулся пальцем цубы. Волк развернулся и ушел, оставив его среди мертвого Дворца и цветущей сакуры.                                                 Эмма выслушала его рассказ спокойно и внимательно. При упоминании имени Гэнитиро ничто в ней не ослабло и не напряглось.       — Должно быть, осадок Вод молодости спас его от неминуемой смерти, — произнесла она. Волк ждал, что ее тронет выбор Гэнитиро. Но она говорила о нем, как о далеком призраке.       — Он хотел защитить Асина так, как мог, — тихо сказал Волк. — Сохранив то, чем она славится.       — Асина — это люди. Лорд Гэнитиро понимал это лучше других.       На следующий день Волк отправился в замок Асина и взобрался на крепостные стены, чтобы осмотреть окрестности. Немало солдат обходили запутанные лабиринты замковых подъемов и падений. На наблюдательных вышках стояли стрелки с танэгасимами, на балконах некоторых башен несли свой пост часовые. Вокруг рва собралось самое большое число солдат, здесь пересекались их маршруты и проходила смена караула. Волк вспомнил, как относился к солдатам Асина пять лет назад, и заставил себя относиться так же к солдатам Тамуры — как ко врагам, которых при необходимости следовало убить. Вспомнил он и уроки отца: как проникать незамеченным на вражескую территорию и собирать информацию, оставаясь невидимым для чужих глаз.       Он подслушивал разговоры солдат, улавливая подсказки. Штаб войск все еще располагался в главной башне, и он решил, что именно там следует искать информацию. Проникнуть в замок было легко, но передвигаться по нему оказалось сложнее, чем прежде: при восстановлении пострадавших комнат и залов многие потайные пути были заколочены, дыры в стенах и потолках заделаны. Держа под языком дарующий благословение леденец, Волк крался по опорным балкам и выискивал любые щели. Ему удалось обнаружить зал совещаний только по расписным сёдзи, о которых он услышал от одного из караульных. Среди бумаг обнаружились и карты. Его интересовала та, на которой был отмечен маршрут свадебной процессии. Вместо того, чтобы красть ее, он изучил все метки и запомнил их, а затем сложил карты обратно в шкаф, прикрытый расписной ширмой, и покинул замок.       Большую часть времени перед свадьбой он проводил сидя у Будды, которого вырезал сам. Иногда он молился, а иногда предавался воспоминаниям о прежних битвах. Иногда он побеждал в них, а иногда проигрывал, и тогда вспоминал вновь и вновь, пока не победит. Когда его ум истощался, он поднимался к поляне за храмом и тренировался, чтобы истощить и тело и удовлетворить потребность в сражении.       — Ты силен, — сказал ему Сигэхару в один из таких моментов. — Я многое слышал о синоби, но твои умения превосходят любую легенду. Должно быть, сам Иссин Асина увидел бы в тебе достойного соперника.       — Как твои раны? — спросил Волк.       — Скоро буду здоров. Асина встретила меня плохо, но это благо, если я оказался среди людей, готовых помочь незнакомцу с мечом. Попытаюсь отплатить вам добром, прежде чем умру.       Когда Гэнитиро Асина явился в разрушенный храм, он был уже другим человеком. Волк понял это, как только взглянул на него. Вероятно, ему пришлось увидеть жизнь на старых полях битв и белые башни восставшего из пепла замка Асина, чтобы его глаза стали такими старыми, какими не были даже во время войны пять лет назад. В нем была беспомощная ненависть и смирение, словно он видел, что рана, которую ему нанесли, смертельна и неизлечима, но желал нанести последний удар. Он держался как лорд и выглядел как самурай, но не был ни тем, ни другим, и только земля и воздух знали, какую принять форму вокруг его шагов и движений, пока все остальное безмолвствовало, не узнавая его.       Увидев его, Эмма изо всех сил вцепилась в рукав хаори Волка. Другая ее рука легла на сердце, и в лице отразилась мучительная боль. Страх, который испытал Волк, был похож на отголосок былой заботы о господине Куро.       — Эмма, — взволнованно произнес он, поддерживая ее за плечи.       Она отреагировала на его голос и тщательно скрыла все, что мучило ее.       — Простите меня, — сказала она и сдержанно сложила руки.       Гэнитиро поднялся по ступеням и остановился перед верандой. Он возвышался над ними. Чтобы войти в храм, ему пришлось бы пригнуть голову.       Гэнитиро признал Волка взглядом, но ничего не сказал. Он обратился к Эмме.       — Леди Эмма.       — Лорд Гэнитиро, — ответила она, не глядя на него.       Он долго всматривался в нее глазами раненой змеи. У него и прежде были такие глаза, только человеческие.       — Нужда в титулах теперь отпала, — сказал он, и она склонила голову. Гэнитиро посмотрел на Волка. — Я принимаю твою помощь, синоби. Расскажи мне, что тебе известно.       Он пригнулся, когда входил в храм. Изящно, как вползающая в нору змея.       Они долгие часы готовили и обсуждали план. Гэнитиро знал карту Асина по памяти, так же, как и Волк, но был раздражен ее отсутствием. Он плохо описывал места и не использовал жестов. Он и Волк по-разному помнили одни и те же пути, потому что всегда предпочитали двигаться по-разному. Гэнитиро знал дороги, Волк — тропы. Волк не отвечал на его ядовито-бесстрастные замечания, Гэнитиро не задевало молчание Волка.       Самым простым вариантом казалась ловушка среди гор. Свадебная процессия направлялась в деревню Мибу через низины долин. Это был единственный безопасный путь, несмотря на существенную трату времени. Вдвоем они могли бы одолеть отряд, но количество людей оставалось неизвестным. Можно было подорвать скалы, чтобы завалить наиболее узкую лощину. В Асина без труда можно было добыть порох, и еще меньше усилий потребовалось бы для создания взрывчатки.       — Она не понадобится, — сказал Гэнитиро. — Только порох.       По его сжатому черному кулаку пробежала молния, сверкнув в тусклом освещении храма. При сгущавшихся сумерках на ясном небе светились первые звезды. Ничто в природе не шелохнулось и не вздохнуло. Его владение техникой Томоэ стало совершеннее.       — Ты учился этому у Оками? — спросил Волк.       Воительницы Оками были единственными, кто пользовался силой молнии безупречно. Волк мог только представлять, какой мощью, должно быть, она обладала в изящных приемах меча Томоэ.       — Да, — ответил Гэнитиро. — Пришлось убить немало, чтобы научиться.       — Этого ты искал во Дворце?       — Я искал силу, способную защитить Асина. Не имело значения, кто ею владел, искусные воительницы или полубезумные помешанные твари. Но… — его взгляд стал отстраненным. — Прошло слишком много времени.       — Здесь все еще есть, что защищать, — сказал Волк.       — Хватит говорить так, словно тебе не все равно, пока я не счел это за жалость и не разрубил тебя на месте. Я всегда знал, за что сражаюсь, синоби. Ты не знаешь своего собственного пути. Не осмеливайся судить о моем.       — Я следую пути моего господина. Однажды он сказал, что не желает обрекать меня на вечную жизнь. Он не питал к тебе теплых чувств, но его милосердия хватило и на тебя.       — Твой господин следовал за благородными мечтами во время войны. Мальчик мог спасти сотни жизней, но эгоистично отвернулся от всех в час нужды. Ему выпала привилегия остаться ребенком в это тяжелое время. Его милосердие ничего для меня не значит.       Волк, стиснув зубы, разочарованно покачал головой.       — Ты ничего о нем не знаешь. За каждую смерть твоих солдат платили бы ни в чем не повинные люди. Поветрие способно унести сотни жизней еще быстрее войны. Их гибель была бы не на твоей совести, а на совести господина. — Он посмотрел Гэнитиро в глаза со всем презрением, которое мог выразить. — Но в конце концов ты перестал думать о жизнях. Жажда бессмертия одурманила тебя так же, как и всех остальных. Ты забыл, что такое Асина. И не помнишь до сих пор.       Гэнитиро не отводил взгляда. В глубине его глаз трещал лед холодной ярости, но лицо оставалось безжизненным. Волк ощущал его желание обнажить меч, как запах, и вдыхал с жадностью, желая того же.       Эмма опустила перед ними чашки с чаем. В тишине она села перед юным Буддой и сложила руки в молитве.       — Господин Куро был юн и не заслуживал ни заточения, которому его подвергли здесь, ни бремени своей крови, — произнесла она. — И все же он с достоинством переносил все тяготы, выпавшие на его долю, и был храбр в выборе своей судьбы. Нам остается лишь молиться за него.       Волк закрыл глаза, чувствуя, как сердце сжалось от невыносимой жалости и боли утраты. Вместе с ними вернулось и чувство вины. В этот момент иллюзия схлынула с него, словно кто-то щелкнул семечком, и еще долго он не мог открыть глаза и вернуться в нее. Страдание истины обуяло его.       Осмелившись, он взглянул на юного Будду с добрым лицом. За этим Буддой лежало еще множество таких же. Он вырезал бы их до конца жизни, сложись все иначе.       Снаружи храма послышался шум. Волк обернулся. Гэнитиро не сводил глаз с Будды. По ступеням поднялись Сигэхару, Широмизу и Котаро. Широмизу застыла, так и не войдя внутрь. Ее удивленный взгляд был обращен на Гэнитиро.       — Вы…       Гэнитиро посмотрел на нее, на остальных. Затем поднялся на ноги.       — Я ухожу. Завтра утром мы отправимся в путь, синоби.       И он ушел, не попрощавшись, столь высокий, что все подняли головы, обернувшись ему вслед.       — День ото дня здесь все больше шума и чужаков, — сказал Сигэхару. — Похоже, это место привлекает тех, кому некуда идти.       Эмма неожиданно улыбнулась, хотя глаза ее были очень грустны.       — Вы говорите точно так, как говорил один человек, живший здесь прежде. Похоже, эти слова все-таки правдивы.       Волк уснул на несколько часов, пока все в храме бодрствовали, и проснулся в самый темный час ночи при пении насекомых. Он тихо разобрал и собрал протез, почистил все инструменты и провел по ним пальцами, как по оружию, которое заслуживало почтения и не раз помогало ему добыть победу. Лазуритные кромки сюрикенов светились, как след павшей звезды на ночном небе. Он убрал веер на пояс, пригладил перья туманного ворона в протезе и проверил завязку на фляге с лекарством. Тетиву он оставил там, где она была.       С первыми лучами зари, когда над горными массивами начал разгораться солнечный огонь, Гэнитиро вернулся. Волк увидел его еще у ворот, поднял Кусабимару и направился ему навстречу, прислушиваясь к тому, как дыхание людей в храме затихало, чем дальше он отходил.       Их путь лежал вдоль самых окраин Асина, там, где стелились дикие тропы предгорья, встречавшие всех путников, пытавшихся добраться до города. Все там густо заросло хвойником и оливковыми деревьями, которые, изящно изогнутые, широко раскинули в стороны голые ветви, словно танцовщицы — руки. Клочки тумана все еще стелились по густой траве и овевали ноги холодом, и в утреннем безмолвии тихо журчал ручей и да перекликивались насекомые. Теперь тропы пустовали; ни одного путника не встретилось им на пути.       Чуть дальше по дороге начинался широкий тракт, но они свернули в долину, вслед за рукавом ручья. Местность здесь была неоживленная, дикая и одинокая. Замок Асина едва виднелся за густыми зарослями деревьев, покрывавших гору, и туман сгущался, делая воздух таким влажным и студеным, что каждый вдох обжигал горло. Вокруг тянулись уныло разметавшие ветви кусты спиреи и тяжелые голые ивы, кое-как взошедшие среди холодной земли и питавшиеся влагой множества мелких водоемов.       Когда они наконец достигли водопада, время близилось к полудню. Между ними царило молчание, говорили между собой лишь шорохи их шагов. Шаг Волка был короче; он шел чуть позади и внимательно наблюдал за Гэнитиро, зная рисунок его спины подробно, как карту Асина. Гэнитиро позволял ему это с тем же превосходством, с каким отвернулся, забрав его руку на белом поле, и с тем же величием, с которым ожидал на том поле, глядя на горы в лунном свете. Волк помнил тот момент ясно, как изображенный на полотне, и хотя тогда у него не было никаких чувств ни к Гэнитиро, ни к той проигранной битве, теперь все случившееся казалось ему символическим и сложным, тем, о чем могли говорить только поэты. Он не знал бы, как выразить, что означал для него изгиб лука вдоль этой спины и стрелы, которые он обламывал в своем теле; и не знал бы, как объяснить, что, лишь глядя на эти плечи и длинные руки, мог представить, сколько шагов следует сделать, чтобы уклониться от взмаха меча. Он выучил Гэнитиро, как выучил каждого своего врага, но он знал — знал, что выучил не все, потому что Гэнитиро сдался, и это невозможно было простить.       Теперь Гэнитиро двигался по-другому. Волк наблюдал.       Брызги туманом вздымались от водопада, и белая пена бурно закручивалась в его потоках. Старый деревянный мост, еще крепкий, тянулся дугой над водами. Среди вздымавшихся скал было много лазов, камней и ветвей, которые позволяли скрытно перемещаться. Волк сказал об этом Гэнитиро.       — С твоим инструментом тебе не составит труда следовать прямо за процессией, — ответил тот, оглядевшись. — Я могу подняться на скалы, но меня заметят. Будет лучше, если я опережу их и займу позицию дальше по дороге.       — Хорошо.       — Смотри на деревья — я оставлю метки, чтобы ты знал, что я на месте. Если что-то пойдет не так…       — Я могу подать сигнал, — сказал Волк. Он поднес палец протеза ко рту и негромко свистнул. Даже этот тихий свист был чист и исполнен тоски. Он был неотличим от голоса птицы, но в то же время ни одна птица не могла петь так по-человечески грустно.       Гэнитиро осмотрел его протез. Затем его взгляд опустился ниже, и Волк напрягся, но вспомнил, что привязал к поясу тетиву. Лента все еще украшала ее.       — Идем дальше, — сказал Гэнитиро и отвернулся.       Деревня Мибу была окружена высокими скалами, и единственный путь к ней со стороны долины лежал через низины туманного леса. Одинокие тени, посланные туда, наверняка принесли Тамуре вести о призраках. Несомненно, процессию будет сопровождать большой отряд для защиты невесты. Преимущество местности заключалось в путаных тропах, одни из которых поднимались, другие спускались, но первые приводили вниз, а другие — вверх. Пологие склоны лощин, заросшие травой, возвышались и обращались в острые скалы. Именно в таком месте следовало устроить обвал. Они выбрали самую узкую часть лощины, перед которой простиралось неровное поле; земля там была разорвана, и большие трещины, опутанные корнями, вели в мрачные подземелья. Хорошее место для сражения.       Гэнитиро опустил мешок с порохом, и Волк снял с плеча свой. Они разместили их на возвышенностях, в уязвимых щелях скал. Сверху, над ними, вилась укрытая туманом лента тела белого змея, похожая на большую арку. Гэнитиро некоторое время смотрел на нее, подняв голову, без выражения.       — Вернемся другим путем, — сказал он Волку.       Они обогнули деревню Мибу, поднимаясь все выше на гору. Высокие скалы и узкие выступы были ничем для Волка. Гэнитиро двигался свободно, несмотря на свой внушительный рост. Он крепко цеплялся за выступы и не терял равновесия. Ловкий, но тяжелый. В каждом прыжке и приземлении была очевидна сила. Волк невольно сравнивал его движения с движениями отца. Отец был сложен мощно и ударами мог сокрушать камни, но его прыжки напоминали полет, а в ногах была легкость, позволявшая убивать бесшумно и быстро. Он уподоблялся Филину, сорвавшемуся с ветки в охоте за добычей. Гэнитиро двигался грубо, ему была незнакома изящность. Даже приемы Томоэ, которые изображали танец переменчивых порывов ветра, исполнялись им грубо, как штормовой шквал. Лишь однажды он был изящен — в воспоминаниях Волка, когда пронзал воздух быстрыми и точными круговыми взмахами меча, оставлявшими после себя мягко опадающие лепестки сакуры. Но он мог бы разрушать своей силой, так же, как умел отец Волка.       Они направлялись в Опустившуюся долину. Туман постепенно рассеивался, пока не сменился слегка желтоватой пылью, что с ветром неслась из отравленных прудов на глубине. Следы былой жизни виднелись во всем: вдоль дорог встречались буддийские могилы и каменные фонари, статуи Дзидзо и отдыхающих бодхисаттв, которые свидетельствовали о том, что когда-то этими тропами странствовали монахи и прошлые жители Асина. Теперь здесь обитали обезьяны и Оками, не вознесшиеся вслед за вельможами и воительницами столетия назад. Они продолжали поклоняться змеям, хозяевам этой земли с времен более давних, чем явление Дракона.       Гэнитиро вел их. Волк не знал, почему он выбрал этот путь, но шел следом. Путешествие через глубокую скальную пещеру привело их в мирное место, защищенное с одной стороны горой, а с другой — хвойным лесом. Воды неторопливо бегущего с вершин водопада стекали в маленькое прозрачное озеро. На дне колыхались водоросли, а на поверхности плавали распустившиеся бледные кувшинки. И там, среди камней скал, лежало тело змеи — огромное, мощное. Голова покоилась на другой стороне, но хвост спадал прямо в озеро, откуда тянулся между соснами в бороздах земли. Но что было поистине удивительно, так это то, что змей был не один. Несколько змеев меньшего размера спали, свившись кольцами на камнях. Их тела могли бы разрушить крестьянский дом, но по сравнению с Великими Змеями они казались детенышами.       — Это… — произнес Волк, не в силах скрыть изумление. Вот где был второй змей. В этом тихом месте. С потомством.       — Я нашел это место, когда скитался по Асина в поисках аромата Первоисточника, — сказал Гэнитиро. Он был, как и Волк, стар, но оба они не прожили и половины жизни Иссина Асина. В резкости лица Гэнитиро виднелась вечная молодость, которая была и у Иссина — в осанке и взмахах меча. — Тогда я не желал ничего, кроме как вернуть эти земли, собрать выживших и дать клану новую жизнь. Поражение было невозможно.       Гэнитиро смотрел на змей. Волк смотрел на Гэнитиро.       — Но лучшие самураи погибли. Солдаты были повержены или бежали. Город опустошила война. Замок пал. Я думал, что потерял Асина… но потом увидел это. Ты говорил, я забыл, что такое Асина, синоби, — он перевел тяжелый взгляд на Волка. — Ты ошибся. Асина — это призраки павших, духи и демоны, звери и птицы, все изгнанные и развращенные… и я буду защищать их. Я лорд этой земли, которая породила их. Если больше не осталось ничего, будет это.       Он говорил, что не допустит смерти Дракона. И еще многое, многое другое слышалось в его словах. Волк встретил его взгляд, как встретил бы давление его клинка на лезвие Кусабимару.       — Однажды ты пожалеешь, что избрал бессмертие, — сказал он Гэнитиро. — Но уже сам станешь призраком этой земли.       Гэнитиро протянул руку, схватил тетиву, привязанную к поясу Волка, и дернул. Волк позволил себе поддаться и сделать шаг навстречу.       — Почему ты носишь это? — спросил Гэнитиро. — Ты обокрал мое мертвое тело сразу после того, как убил своего господина?       — Я нашел ее у торговца, — ответил Волк. — Ей было не место там… я хотел сделать из нее оружие.       Взгляд Гэнитиро стал всеобъемлющим — глаз змеи за истрепанной шторой паланкина. Он крепче сжал тетиву, но прежде чем Волк потянулся к мечу, отпустил.       Они отправились обратно в Асина, не обменявшись больше ни словом.       Когда дорога вновь привела их к храму, садилось солнце. Заснеженные горы покрылись золотом. Там, где лиловая, похожая на воды ледяного пруда, линия растекалась по горизонту, спали серые комья облаков. Эмма и Широмизу готовили еду. Волк, взяв ведра, отправился к колодцу за бамбуковой рощей. Там же располагался старый ветхий колокол. До недавнего времени весь он был покрыт зарослями вереска, но кто-то — Волк не знал, были то ученики Эммы или, может быть, Широмизу с Котаро, — позаботился о том, чтобы очистить ограду. Вернувшись, он обнаружил, что Эмма и Гэнитиро сидели в тишине друг рядом с другом в окружении добрых будд. Он бесшумно оставил воду на крыльце, спустился по тропе и с помощью крюка поднялся на холм, откуда открывался вид на окраины Асина. Он сел скрестив ноги и стал медитировать. Воздух был прохладный, и шелестели старые листья, вздымаемые ветром, и густая трава.       Когда сумерки сгустились, Волк открыл глаза. Вдалеке высился замок Асина — он светился огнями в ночи. Это был вечер празднования свадьбы. В городе наверняка царило оживление. Через некоторое время процессия выступит, и паланкин с дочерью даймё пронесут по улицам, чтобы прохожие могли помолиться и возрадоваться. Волку отдаленно помнилось, какими были праздники в поместье Хирата. Но он никогда не видел в Асина ничего, кроме войны.       С приближением полуночи, когда с неба исчезли все краски, звезды пролились от горизонта до горизонта, а луна засияла над верхушками сосен, Волк вернулся в храм. У дровяного сарая, укрытый пологом переплетенных ветвей клена, сидел на циновке Сигэхару. Услышав шаги Волка, он повернул свою забинтованную голову.       — Я не смогу сразиться с тобой, — сказал ему Волк.       — Я так и подумал, — ответил Сигэхару. — Ничего. Псу песья смерть, волку — волчья. Куда бы ты ни держал путь, отправляйся с миром. Я побуду здесь еще немного, а потом тоже уйду.       В храме Эмма, Широмизу и Котаро пили чай.       — Гэнитиро сказал, что встретит вас у ворот замка, — произнесла Эмма.       Он кивнул и, поправив Кусабимару, сел рядом с ней. Воцарилась долгая прощальная тишина. Белое полотно протянулось между ними, а в нем, завернутый в несколько слоев, лежал Милостивый Дар Слез. Через некоторое время Широмизу поставила чашку на татами и нарушила молчание.       — Синоби Божественного Наследника, — произнесла она, и ее голос был полон закаленного, как сталь, милосердия, — мы будем молиться за ваш успех. Я надеюсь, что вы сумеете обрести покой. Если не в этой, то в следующей жизни. Этот меч храм Сэмпо вверяет вам, и пусть ваша судьба будет и его судьбой.       Волк склонил голову.       — Благодарю.       Он развернул красный клинок и повесил на спину. Шнурок, на котором он носил меч прежде, все еще был привязан к ножнам. Затем он поднялся на ноги. Эмма тоже встала. Они вместе направились вниз по тропе. Волк старался идти медленно, как шагала она.       Когда они дошли до ворот, он обернулся к ней, не зная, как попрощаться.       — Позвольте мне еще раз взглянуть на ваше лицо, — произнесла Эмма. Она наклонилась, медленно протянула руку и прикоснулась к белой метке возле его глаза. Волк не знал ничего нежнее, чем ее взгляд, исполненный доброты и печали.       Она отстранилась.       — Спасибо тебе… за всю твою помощь, — сказал он, вкладывая в эти слова душу.       Эмма улыбнулась.       — Вы говорите так, словно прощаетесь со мной навсегда… Доброго пути, господин Волк. Я позабочусь о месте упокоения господина Куро.       Бросив на нее последний взгляд, он отвернулся и отправился в ночь.       В Асина было шумно от музыки и веселья. Люди гуляли по улицам, одетые в свои лучшие одежды. Торговцы неустанно продавали сладости, защитные талисманы, украшения. Несколько фонарей были зажжены и отправлены в небо. Темные воды рва искрились в огнях праздничной ночи. Волк нашел Гэнитиро сидящим на воротах, в тени изогнутой крыши, откуда открывался вид на главную лестницу замка. Если он и был лордом этих земель, то не более чем одним из тех павших героев, которые лишились голов и замерли в самых темных пещерах и могильниках Асина. Он смотрел на празднества без гнева, бесстрастно, но вокруг глаз изгибалась старость, будто даже это было для него смертельным сражением. Он услышал приближение Волка, но не повернул головы.       — Уже скоро, — только и сказал он, когда Волк подобрался к нему.       Они молча ожидали, пока город пел.       Через некоторое время ворота замка медленно распахнулись, и наружу выплыла призрачная процессия — солдаты в черных доспехах с копьями, пехотинцы, вооруженные мечами, и торжественно одетые носильщики, на плечах которых лежал белый свадебный паланкин, украшенный тканями, золотом и сидэ. На всех шествующих были маски. Весь отряд целиком, как насчитал Волк, состоял из двадцати четырех человек, не считая танцоров кагура.       По городу процессия шла медленно из-за множества людей, но как только крепостные стены остались позади, все затихло, кроме звуков ночи, а мелодии праздника стали так же далеки, как воспоминания о мирных временах. Когда путь определился, Гэнитиро, обменявшись взглядом с Волком, тихо скрылся среди деревьев каштанника и устремился вперед, чтобы обойти отряд. Ночь, густая листва и стрекот насекомых поглотили его огромное тело.       Волк направлялся следом за процессией, прячась за ветвями оливковых деревьев и среди высокой травы. Здесь, на предгорной равнине, уходившей в ущелье долины, были только путники и небо. Солдаты разожгли факелы. Монахи в темных рясах исполняли непрекращающийся монотонный напев. Колыбель гор Асина простиралась впереди.       Процессия двигалась медленно, как луна, что проплывала над головой и освещала путь, но отряд не совершал остановок. Никто не разговаривал, и Волку не оставалось ничего другого, кроме как осторожно следовать за огнями, бесшумно ступая по лесной подстилке.       Только к рассвету процессия добралась до водопада, отделявшего долину от туманного леса. С помощью крюка Волк поднялся на скалы и перемещался дальше в тени камней, сосновых веток и кипучих потоков воды. Туман начинал сгущаться, и влажная прохлада стелилась вокруг, налипая на лицо и одежду. Первые лучи солнца рассеивались в этом мглистом краю, и сам воздух, казалось, светился и сверкал, и не было видно ничего, кроме света и очертаний неровно вьющейся тропы. Сосновые ветви, криво торчащие из скал, казались призраками, парящими в вышине. Волк ловко цеплялся за сухие корни и крался по уступам, подмечая знаки, оставленные Гэнитиро: метки на деревьях, обрубленные лозы, узоры крови на камнях.       Сердце его гулко стучало в груди, когда процессия подобралась к условленному месту засады. Волк пристально всматривался в трещины скал в поисках Гэнитиро и увидел его притаившимся за пучками высокой травы, цветущей на широком уступе. Он тоже внимательно наблюдал за процессией внизу. Затем он выпрямился, обнажил свой меч и поднял над головой. Золотая молния ослепительно сверкнула, озаряя все вокруг, и с взмахом меча расползлась повсюду тысячей всполохов и искр, которые, добравшись до пороха, разорвались с оглушительным грохотом. Щебень разлетелся вокруг подобно сотням мелких снарядов, и большие куски скал откололись от гор, скатываясь прямо в лощину и раздавливая солдат свадебной процессии. Многие из них пустились в бегство, другие попытались спасти паланкин. Пыль от взрывов взлетела так высоко и густо, что почернел сам туман. Отовсюду звучали крики и кашель, командир отдавал приказы отступать.       Волк извлек Кусабимару из ножен и спрыгнул с ветки дерева прямо на бегущего мимо солдата, вонзая клинок ему в спину. Поле обратилось для него во множество целей для убийства. Пользуясь туманом, он подкрался к ближайшему солдату с копьем и вонзил меч в шею, резким ударом сломал ее, обращая копьеносца в марионетку, и напустил на соратника. Потом понесся к следующему врагу.       Все так, как прежде. Знакомо. Сначала он убивал солдат Асина так. Потом — солдат Министерства, когда солдаты Асина, изнемогающие и умирающие, опустились до мольбы о помощи. Теперь он вновь убивал — и солдат Асина, и солдат Министерства. Все одно.       Брызги крови неподалеку привлекли его взгляд. Гэнитиро взмахом клинка рассек врага и тут же отразил удар с другой стороны. Волк услышал выстрел и незамедлительно поднял Кусабимару, отклоняя пулю. Пока стрелок перезаряжал танэгасиму, Волк совершил стремительный рывок в тенях и воздушных потоках и вонзил меч прямо ему в грудь, оттолкнулся от его тела ногой и взмыл в воздух, выискивая следующую добычу.       Один из монахов, не раздавленный камнями, спрятался среди обломков и, отвернувшись и дрожа, читал сутры. Волк использовал его тело, чтобы высвободить багровый туман крови, ослепивший двух его преследователей. Один из них, ослепленный, неуверенно защищался под ударами Волка. Другого пронзило копье марионетки — горящие призрачные глаза сверкнули среди красных облаков, и раздались крики. Волк отбил атаку мечом и пронзил своего врага в тот момент, когда тот пошатнулся, а потом поднял голову, когда над остатками тумана мелькнула тень и раздался быстрый свист. Это стрела пронеслась возле его уха. Волк обернулся и заметил лучника, что занял высокую позицию на обрушившихся камнях. С головокружительной скоростью Гэнитиро добрался до него в три прыжка и отсек взмахом меча ногу. Лучник завопил, падая и ломая кости, а его кровь заструилась по камням. Волк заметил спрятавшегося стрелка, целившегося в Гэнитиро, и бросил сюрикен вовремя, чтобы сбить пулю. Гэнитиро, обнаружив стрелка, поразил того столь мощным ударом, что его тело смертельно рассек не меч, а сам только воздух.       Волк, держа перед собой Кусабимару, бросил быстрый взгляд по сторонам. На поле оставалось еще семь солдат. Их с Гэнитиро преимущество таяло. Неожиданно воин в темной мантии резким взмахом ноги заставил Волка уклониться и отступить. Он отразил мечом два пинка и вовремя совершил микири, чтобы обломать третий вместе с костями в ноге врага. Одинокая тень не издала ни звука. Вместо этого Волк вдохнул целый туман яда от удара ладонью в шею, проскользнувшего мимо защиты. Он отрубил эту ладонь и двумя взмахами меча рассек тело. Кашель сотряс его, яд воспалил кровь в венах. Воин в тяжелых доспехах воспользовался этим и атаковал Волка шквалом ударов двумя мечами. От столкновения клинков летели искры, и последний режущий рывок мечей заставил Волка пошатнуться. Он выпустил сюрикен, вынуждая врага отвлечься, и перекатом ушел в сторону, снова принимая защитную стойку. Но он не успел отразить нападение сзади и неуклюже отбежал, когда меч рассек его спину. Горячая кровь хлынула вниз, заливая нижнее кимоно и хакама, и яркая боль пронзила его от шеи до ягодиц, но он сжал Кусабимару и отразил сначала один удар, потом другой, оттесняемый к камням. Он не мог ни убежать, ни достать флягу, не опустив меч, а если бы опустил, то непременно умер бы.       Две стрелы разорвали лицо и шею одного из нападавших. Прежде чем он рухнул на землю, Волк уже обрушил на другого ответный вихрь из пяти ударов, легких, как воздух, и тем самым смог ошеломить его достаточно, чтобы пинком свалить на землю и вонзить меч между пластинами доспеха.       Раздался воинственный рев Гэнитиро. Вспыхнула молния, и дуга кричащих разрядов пронеслась по полю. Волк обернулся и увидел, как двое солдат, пораженных ею, упали замертво, вздымая пыль.       Остался только один воин. Он стоял с двумя мечами, в шлеме и красной демонической маске. На его доспехах был выгравирован герб клана Тамура. Покрытый кровью своей и товарищей, он тяжело дышал, держась на расстоянии, но не отступая. Гэнитиро встал в стойку, проведя ладонью над лезвием меча, и приказал:       — Нападай.       Его низкий голос раздался в тишине, как гром, и отозвался эхом войны.       Воин с громким кличем бросился на него. Гэнитиро отразил три его тяжелых удара и обрушил на него сверху «Итимондзи», от силы которого вздрогнула земля и взметнулась пыль. Воин рухнул на колено, прикрываясь мечом, но схватил горсть земли и бросил в лицо Гэнитиро. Тот сделал три широких шага назад и выхватил лук. Волк сжал Кусабимару, отчаянно желая оказаться под ударами этих стрел. Его руки знали, как их отражать, сколько мгновений выждать от выстрела до выстрела. Но он заставил себя внимательно оглядеть поле в поисках затаившихся врагов. Тела лежали повсюду, либо лишенные конечностей, либо пронзенные, и кровь впитывалась в землю и утекала меж камней, блестя среди восхода. Белый паланкин стоял, наполовину раздавленный обломками.       — Нападай! — снова приказал Гэнитиро, и послышалась новая песнь клинков, но взгляд Волка был прикован к паланкину. Он видел внутренность, украшенную тканями, и следы крови. Внутри никого не было.       Он резко поднял голову и осмотрелся. Мир закружился от яда в крови. Все обострилось, но в то же время потеряло очертания. Он подумал, что должен принять противоядие, но руки не потянулись к поясу — тело не поспевало за мыслью. Его взгляд упал на танец Томоэ, исполняемый Гэнитиро, а затем лезвие танто вонзилось ему в спину и в горло, и он захлебнулся кровью, чувствуя, как она выплескивается и снаружи и внутри.       Потом наступила тьма, и он узнал в ней смерть.       Но сердце продолжало биться. В этой тьме удары звучали оглушительно. Тончайшая нить связывала его с жизнью, и он потянул за нее бездумно и привычно, с жаждой, которая говорила о том, что он был близок к победе и должен был ее достичь, невзирая на смерть.       Запах сакуры объял его, как дружеское и доброе слово господина. Он вцепился пальцами в рыхлую землю и поднял голову. Он увидел Гэнитиро в пятнадцати шагах, с обнаженным мечом, и голова Тандзена Тамуры лежала у его ног, отделенная от тела. Но разглядеть лучше мешала белая пелена свадебного кимоно, раскинувшаяся по земле и испачканная по краям кровью. Высокая женщина держала в руках воинский меч. Волк видел блеск клинка на солнце.       В руке у него запутался шнур с лентой на конце. Он собрал все силы своего тела и метнулся вперед, перекинул шнур через шею женщины и натянул, и сжимал все крепче, пока ее руки не ослабли, а тело не прекратило агонически сопротивляться. Он не смотрел на нее — он смотрел на кровь, капавшую с меча Гэнитиро.       Тогда не осталось никого. Поле затихло, и рассеялся даже туман. Волк потянулся к тыкве и жадно проглотил прохладное, терпкое лекарство, пока не ощутил, что боль отступает, а раны затягиваются. Взглянув на землю, он обнаружил невесту с пустым мертвым лицом и оборванную тетиву. Даже если бы он укрепил ее, она не прослужила бы дольше. Ее последняя битва окончилась здесь.       Тяжело дыша, он посмотрел на Гэнитиро. Тот не сводил с него глаз, складывая меч в ножны. Что-то змеиное снова показалось в его человеческом лице.       — Значит, Наследие Дракона все еще живо в тебе, несмотря ни на что, — произнес он.       Волк посмотрел на свою израненную руку сжимавшую рукоять Кусабимару. Только вновь ощутив зов Наследия, он понял, как ничтожно мало сохранилось в нем крови господина.       — Это была моя последняя жизнь, — сказал он. Последний дар, прощальный. — Я не знал.       Он слышал смятение в своем голосе. Гэнитиро наблюдал за ним холодно и внимательно.       — Хорошо, что она у тебя была. У нас осталось незаконченное дело.       — Да, — ответил Волк.       Гэнитиро отвернулся.       — Я дам тебе попрощаться.       Они направились обратно в Асина. Облака заволокли солнце, и день стал серым, как пепел. В горах бушевала буря, похожая на неподвижную белую пелену, соединявшую землю и небо. На белом поле было спокойно, только ветер трепал шепчущиеся колосья. Волк опустился на колени перед могилой господина и поблагодарил его за все. Затем в последний раз попросил прощения. Гэнитиро ждал его там, где глубокие борозды их прошлых битв стали шрамами на земле. Увидев, что Волк готов, он извлек меч из ножен.       — Я спрошу тебя еще раз, — спокойно сказал он. — Ты не желаешь служить иному господину?       — Нет, — ответил Волк, давя большим пальцем на цубу Кусабимару.       — Раз так… сразись со мной, синоби Куро, Божественного наследника. — В решительном и сильном взгляде Гэнитиро была готовность к победе. Или к смерти. — Чем бы ни окончился наш бой, его исход будет правильным.       Волк обнажил Кусабимару, направив лезвие вперед, и ответил ему тем же. Готовностью к победе — или к смерти. В конце концов, все одно.