Клыки и клинки

***

      — Не знаю с чего вдруг некоторые мадам решили что питатся чьей-то кровью привлекательно и круто — в один из вечеров признается, развалившись в чужой кровати, в чужой комнате, являющейся единым помещением в забытой Богом избушке. Нечитаемым, каким то безразличным взглядом пилит потолок.       Клеш оборачивается, но не отвечает. Сидит за рабочим столом, ручку откладывает, впервые за вечер вслушивается в чужие слова, отвлеклась от выписывания в кожаной книжонке статистики за месяц. Веназар никогда особо не понимал зачем ему это надо было. Ему все ещё чужды подобные людские привычки. Вот он же не считает скольким людям он перегрыз глотку за последнее время? Да и живёт себе спокойно.       Клеш видел как голод овладевал его телом. Видел как клыками терзали плоть, как кровью мараются одежда, волосы, и как мерзко она пачкает бледное лицо. Видел как чернота пожирает радужку, слышал истошные вопли и жадное чавканье, чувствовал тошнотворный и стойкий металический запах. От всплывшей перед глазами картинки лицо кривит и голову встяхивает.

Не знает

И знать не хочет

      — Хрен их поймёт. У каждого свои заскоки — взгляд отводит обратно на расписаные страницы, безразличие на лице возвращает.       Он не помнит в какой момент себе стал позволять себе такую вольность – спиной к нечисти поворачиватся. Нет, явно не из-за доверия. Ему то он точно не доверяет. Осиновый кол из рук не выпускает, с собой всегда носит. Просто понимает, что ему это не интересно.       По крайней мере не сейчас.       Охота с его появлением стала практически невозможной. Рядом постоянно вертится, рассматривает, и болтает без умолку. Концентрацию в нулину убивает, не даёт сосредоточиться. Ловушки и их примитивность высмеивает, показушно проходясь в сантиметрах от неё, но не задевая. Лёжа часами на холодной земле в засаде, ждёт уже не жертву, а то, чтобы от него самого отстали.       — Зачем тебе другие вампиры, если у тебя есть я? — будто бы взявшись из ниоткуда, ложится впритык к охотнику, пытаясь отследить направление его взгляда.       — Мне не нужны вампиры, ни ты, ни твои друзьяшки — шёпотом отрезает недовольно, будто шипит, даже голову не поворачивает, продолжая терпеливо наблюдать за местностью — а ну сгинь — толкает локтем его куда-то под рёбра, слыша лишь смешок довольный.       Веназару нравится когда он ворчит. Нравится за ним наблюдать и глазки строить. Нравится когда тот дёргается от неожиданности, и когда его убить пытаются.       Иногда ему кажется что вовсе не вампира, а черта ему подослали. Пакость ходячая и крайне бесячая. Кровь из него пьёт ежедневно, правда пока только метофорически. Имя его тянет так приторно, слащаво, "Кле-е-ешик", что самому противно. Ещё при том весь из себя важный, статный, любезный. Даже слишком. Клешу такое не нравится.       Из него всю эту напыщенность так и хочется выбить. Хорошенько смазать по его довольной, бледной роже, да так чтобы у самого костяшки заскрипели. И он пытался его убить. Честно пытался. Яро, пылко и неоднократно. Но из раза в раз ему удавалось выжить, и вновь кошмарить своим присутствием несчастного охотника. И он смеялся. И ему было весело. Веназару было, блять, весело       Он темным пятном в переферийном зрении мелькает, хвостиком за ним ходит. Сам людские повадки изучает. В рефлексии окон рожици кривит, язык высовывая, дурачится. Своим поведением больше напоминая непоседливого домового, чем многовековое грозное существо. В отражении зеркал собой любуется, воротник красной рубашки поправляет (Клеш не знает, была ли она изначально такого цвета), волосы в аккурат зачесывает. Будто бы усмехаясь ему, кровавыми глазами взглядом окидывает.       — Мы не отражаемся только в серебре — поясняет он одним вечером, на немой вопрос — А вот в ваших новомодных стекляшках вполне       И ведь порой от него не только пакости бывают. Клеш, на своё же удивление, действительно многое от него полезного про упырей узнал, что не раз его спасало.       — Нет, чесноком ты нас вряд ли убьёшь — нос рукой закрыл и морщится, но всё же поясняет — просто у нас обоняние имеется сильнее вашего, что такие резкие ароматы нам слизистую выедают.       Недовольно в таблицу смотрит и цифры сверяет. Хмурится. За последнее время не удалось ни одного упыря выловить, а обезвредить тем более. И явно не потому, что о них кто-то другой побеспокоился, или их тела наконец-то сгнили где-нибудь в лесу. Не хорошо. Клешу это не нравится. В горле пересыхает       Рукой в сумку по привычке тянется, за бутылкой, не отрываясь от своих записей. На ощупь ищет, и—....       Блять       Руку одергивает резко, шипит, прижимает к себе       Блядство       Оборачивается, смотрит в раскрытую сумку. Клинок. Ебучий, сука, клинок, который по неведаной причине оказался не в своих ножнах как обычно, а на дне сумки, совершенно ничем не защищенный. Ебучий, мать его, клинок, о который он только что порезал ладонь.       Нет, ему не больно. Рана не большая, совершенно незначительная, поверхностная.       Но этого хватит. Хватит для того чтобы замереть. Хватит для того чтобы спиной почуять близость чужой фигуры. Хватит для того чтобы-...       — Кле-е-ешик — тянет, и вновь он сука, тянет это ебучее имя. Но голос не насмешливый, нет, даже не игривый как это зачастую бывает. Томный, сознание туманящий и обволакивающий, заставляет удары сердца в горле пульсировать, воздух перекрывая.

Кровь

      Веназар сам рассказывал, подробно описывая какого это, не мочь управлять собственным телом. Рассказывал о том, как металический запах ему разум обволакивает, да так что перед глазами лишь пятна мелькают. Рассказывал, как ненасытный голод завладевал всей его сущностью, жаждья лишь одного — насыщения       И Веназар сейчас сам ему в шею утыкается. Дыханием жарким мурашки по телу пуская. Дышит тяжело.       И Клешу страшно. Клешу, блять, неистово страшно. Животный ужас овладевает им, сковывает, заставляя мысли разбежаться. Годы обучения, тренировок и практики— всё пошло к черту одним нелепым действием.       Он проебался. Подпустил нечисть к себе. Позволил ей поселится в своём же логове. Позволил приблизиться, наблюдать, вести беседы. Позволил себе ослабить бдлительность.       И вот пришла расплата за его ошибки       Чувствуют как руку забирают. Дыхание у шеи все ещё ощутимое. Но он не кусает. Тянет на себя, поворачивает. И Клеш смотрит.       И всё как в тот раз.       Зрачки заполонили радужку, обволакивая ощутимой пеленой. В жадном, почти животном взгляде плещется голод. Но он не кусает.       Ладонь раскрывает, к лицу тянет, и смотрит. Глаза закрывает. А затем широким мазком горячего языка по ране проходится, выступившую кровь слизывая. Рейк был готов поклястся что сердце пропустило ряд ударов.       А потом...       А потом ничего. Ничего из того что он мог предвидеть. Ничего из того о чем ему рассказывали его коллеги. Ничего, из того что могло бы вписывается в рамки реальности.       Веназар откуда то бинты достаёт, зубами перегрызает моток, и вокруг повреждённой ладони обвивает крепко, твёрдыми, методичными движениями. Вновь рвёт бинт, концами крепко завязывая узел. Разворачивает к себе и глаза открывает, прямо в испуганные карьи радужки заглядывает. Сидя на корточках за внешнюю сторону ладони держится, а внутреннюю к губам подносит.

И целует

Одними лишь губами касаясь легко, на мгновенье. Глаза вновь закрывает. Встаёт с места и уходит, скрепя половицей, оставляя Клеша сидеть в недоумении, провожая его взглядом.

***