По законам флаффного времени

It may be a common love song, but there's romance in it

But it'll still be dirty, I can tell by the way you look

I'm not going to force you to look me in the eye when you look down

So don't look at me like that, just reach out to me

Here we go

(AKASAKI — Bunny Girl)

— Ваш заказ, дорогой гость! — улыбается Дик, ставя бокал перед посетителем. Правила предписывают смотреть в глаза и излучать дружелюбие, но оно трещит по швам, не позволяя нормально делать свою работу. Профессор Альмейда внимательно смотрит на своего студента, которому вот только сегодня рассказывал о статистической значимости. Его волосы, в стенах университета убранные в аккуратный хвост, сейчас рассыпаны по плечам, пиджак скинут, и выражение лица какое-то… непедагогичное. Ричард сглатывает. Мало ли похожих людей в Олларии? На нём сейчас не только порнушный корсетный костюм из известного журнала и ободок с ушами, но и простенький макияж для миловидности, а каштановый парик с кудрями до плеч и вовсе должен убить любое сходство мальчика-зайчика с Ричардом Окделлом, студентом Университета Имени Франциска. Это было главное условие, на котором он вообще согласился работать — если в заведение войдёт кто-то из однокурсников, всегда можно прикинуться кем-то другим, а доказать ничего нельзя. Нельзя же?.. — Молодые люди теперь выбирают интересные места для работы, — подаёт голос профессор, — я в своё время писал за приятелей домашки и курсовые. И жилось мне, видимо, сильно скучнее, чем вам… — Дик напрягается. — Карас. Не Ричард, имя с бейджа. Не узнал или предпочёл не акцентировать? Дикон протирает бокал, преувеличенно-осторожно ставит на место, прежде чем ответить: — К сожалению, написание за кого-то работ противоречит академической этике, — он решается заглянуть в привычно строгое, но сейчас ещё и усталое лицо. — Да и желающие выпить никогда не кончаются, в отличие от курсовых. Альмейда смеётся. Мысли царапает этот его образ — открытый, расслабленный, в расстёгнутой на две пуговицы рубашке, немножко растрёпанный, профессор выглядит как простой клиент, только обычно на Ричарда так не смотрят. С безразличием, брезгливостью, сальным интересом или пьяным задором — но не с попыткой изучить. — Желание выпить у желающих выпить тоже конечно, — Альмейда лукаво подталкивает опустевший бокал. — Налей-ка что-нибудь на свой вкус. — Мой любимый коктейль — самый дорогой из меню. Это стандартная практика: споить посетителя до точки, когда тому всё равно, что пить и сколько платить. Некоторые обещают заказать все позиции из меню, если Дик им станцует — и приходится танцевать, потому что с продаж к зарплате капает процент, а с щедрых чаевых можно отложить немного больше на оплату больничных счетов сестры и закрытие долгов после разорения семейного бизнеса. Альмейда смотрит ему в глаза. — Вам не нравится то, что вы делаете. — Зато нравится вам, — улыбается Дик через силу, — и это самое важное. Они сверлят друг друга взглядами пару секунд, Ричард — соблазнительно-вежливым, Альмейда — устало-суровым. В университетском кодексе нет ничего о недопустимых видах работы студентов, если те не нарушают закон — Дик специально проверил, так что, даже если профессору что-то не нравится, максимум, что он сделает — это попробует завалить Ричарда на экзамене. Но что-то подсказывает ему, что не такой Альмейда человек, чтобы вот так поступать. Да и потом, он сам зашёл в этот бар, а значит, и сам виноват в том, что увидел. Заведение непростое — это видно ещё с улицы, и что же вы тут делаете, господин профессор, после сложного преподавательского дня? — И всё-таки — на ваш вкус. Дик наливает. Альмейда долго молча пьёт, давая возможность поболтать с парой других посетителей, и Ричарду кажется, что тот очень крепко о чём-то задумался. Взгляд в столешницу, зажатый кончиками пальцев стакан, упёртый в ладонь подбородок — типичный трудяга, не желающий возвращаться домой. Да и вообще куда-либо. — Тяжёлый день? — пытается Дик найти подход к клиенту; кем бы они ни приходились друг другу в обычной жизни, таковы реалии бара. Просто так в подобные места не приходят, особенно такие правильные с виду люди, как Альмейда, который поднимает на бармена задумчивый взгляд. — Не хуже других, — отзывается он, но по глазам видно: врёт. Есть в его жизни что-то, что не расскажешь мальчику-зайчику, тем более, если это студент, с которым придётся здороваться в стенах университета. Дик пожимает плечами. — Даже если все дни трудные, это ведь не умаляет того, что сегодня вам было тяжело? — Ричард улыбается, впервые за смену совершенно искренне. Ему хочется сделать эту ночь лучше хоть для кого-то — и пусть это будет Альмейда, объясняющий материал мягким голосом, раздающий дополнительные материалы и никогда не обрывающий студентов на полуслове. Хорошим людям тоже бывает плохо — так учил отец, и эта мудрость осталась Ричарду вместе с долгами семьи. — И правда, — чужие губы добродушно растягиваются в улыбке, обнажаются на миг белые зубы. Альмейда с Марикьяры, ему бы владеть яхтами и ходить в лёгких костюмах у берега моря, а не топать по слякоти Олларии, закутав ладную фигуру в пальто — но кто ж Дика спрашивал? — А вам, Карас, не трудно здесь? На вид вам около двадцати, а ночную работу обычно берут студенты. Если днём вы учитесь, а по ночам развлекаете посетителей, то когда же отдыхать самому? Ричард не отвечает. Не то чтобы он не желает — поговорить о последнем годе хочется отчаянно, до скрипа зубов и трёх чашек шадди по утрам. Просто слова не идут. Когда тяжело настолько, что впору согнуться и лежать, не вставая, три дня — об этом не рассказать. Да и если проходящее мимо начальство услышит, что бармен изливает кому-то душу, хотя должно быть наоборот, проблем не оберёшься. Потому он просто смотрит Альмейде в лицо, надеясь, что тот поймёт. И, судя по ответному взгляду, слова тому действительно не нужны. — Давайте проведём небольшой эксперимент, — говорит профессор, поигрывая стаканом в руке. — Я буду оставлять вам чаевые каждый раз, когда прихожу, а вы станете брать меньше смен. Идёт? — Только если будете заходить почаще, — застенчиво просит Дик, вовремя не захлопнувшись, и в ужасе распахивает глаза. Ещё бы ректору такое сказал! — То есть… вам всегда здесь рады. Альмейда хохочет, коротко, солнечно, и его такого, расслабленного и радостного, действительно вдруг хочется увидеть ещё. Дик долго думает о его красивых волосах и расстёгнутой рубашке, даже когда смена кончается и наступает время вновь погружаться в учёбу. И Рамон не позволяет ему забыть, как тепло становится на душе от широкой улыбки, а сердце пускается в пляс при звоне дверного колокольчика.