В поисках Александра Романова

      — Александр Петрович, император с семейством собираются направиться в вагон-столовую, изволите последовать за ними?       — Через минуту, благодарю за приглашение.       Петербург кивнул, и лакей ушел дальше по вагону, сообщать другим пассажирам, что поезд совсем скоро прибудет на станцию Борки, а также то, что от посещения вагона-столовой следует ненадолго воздержаться: там завтракала императорская чета с детьми и свитой.       Убрав от глаз письмо и прикрыв глаза — конечно, убедившись предварительно, что никто не застанет его таким, — столица Российской империи зевнул.       Поездки не слишком развлекали его, и едва ли он выехал бы куда-то без особой государственной надобности. Он находил тряску поезда раздражающей, сбивающей с мыслей и мешающей читать, а если уж поездка выдавалась еще и долгой — как сейчас, например, — он и вовсе затихал на несколько часов, уныло понурив голову, почти не разговаривая с попутчиками и игнорируя большую часть вопросов и заявлений поездной бригады. Хорошо, что хоть поезд был полностью императорским; ехать так долго в одном составе со всяким сбродом, снующим туда-сюда, столица бы не выдержал.       Письмо в его руке, полученное от Москвы на прошлой станции, было немного смято; получилось так потому, что написанное в нем Петербург слышал от Михаила уже не в первый раз:

“Вам, душа моя, следовало бы быть осмотрительнее; разъезды и появление на людях при нынешних настроениях могут быть опасны. Затаитесь, передохните и поберегите себя, если не ради личного своего благополучия, то прошу хотя бы для страны и, простите мне мое самолюбие, для личного моего душевного равновесия.

Пожалейте мое и так израненное былыми за Вас переживаниями сердце, Александр Петрович. Будьте, пожалуйста, осторожны.”

      Столица закатил глаза, вспоминая эти строки и прекрасно представляя себе, как Москва произносил бы их лично, коли имел бы такую возможность; осторожно, держа его руку в своих двух и с беспокойством заглядывая в глаза. Первые годы террористической активности в стране и покушений на императоров Петербург действительно прислушивался к его словам, обещая выходить с государем из дворца лишь при большой надобности; потом же, сильно разозлившись и став по отношению к либеральной общественности жестким и неумолимым, Мишино беспокойство начало ему докучать.       А Миша-то после убийства Александра Николаевича наоборот, беспокоиться начал пуще любых лет до этого; первый год под разными предлогами проводил время исключительно в граде стольном, а затем, высланный-таки в родную первопрестольную, следил за любой общественной активностью, сколько мог, и постоянно советовал запереться где-нибудь посохраннее, да сидеть там безвыездно, управляя через указы.       Но Романов не собирался становиться заложником в своей собственной Империи.       Правитель не должен был пугаться любой шайки студентов.       Поэтому он снова ссылал всех, кто казался ему недостаточно благонадежным, и снова сжал ослабленную на пробу во время правления Александра Николаевича хватку на своей стране, искореняя все подпольные общества, до которых только мог дотянуться — террор угас, всполыхнув финально в прошлом году, и Петербург вновь уверенно и без грамма страха колесил по стране с гордо поднятой головой.       Император с семейством, должно быть, уже прибыли в столовую, — за дверью Сашиного купе сновала прислуга, — а это значило, что и ему следовало бы. Но проносящиеся за окном, золотеющие деревья, то тут, то там возникающие на полях, через которые лежал путь императорского поезда, совершенно захватили взор Романова — разум же, занятый размышлением, не торопил этот взор отрывать.       Несмотря на то, что прошлой весной бомбы так и не достигли экипажа, перехваченные вместе с заговорщиками еще до того, как столица и император выехали, Москва снова переволновался за него, аки курица-наседка, и только и говорил теперь, что о том, как важна осторожность.       Кряхтел он об этом без продыху, как позабытый миром старик, соответствуя своему возрасту. Нужно будет пожурить его по этому поводу при следующем их свидании, где бы не столкнула судьба: успокаивался и замолкал Мишенька только тогда, когда Петербург переплетал с ним пальцы, напоминая, что он был здесь, живой и в добром здравии, и силен, как никогда; для того, чтобы убить воплощение города, жителей которого был целый миллион, нужно было что-то посильнее случайной пули или разорванной рядом бомбы. Быть может только, переехать паровозом или сбросить в вулкан; но и то, и другое смешно было даже предполагать.       Москва успокаивался в его руках, когда слышал это, и менял, наконец, тему; но, стоило Саше уехать, как спустя пару дней он заводил свою шарманку снова, отправляя письмо за письмом.       Петербург отвечать не собирался, пусть император и намеревался сделать остановку в Харькове, который был уже совсем недалеко. Сказать было нечего, да и останавливались они по делу, на встречу; Московскому придется в этот раз обойтись без переубеждения в том, что со столицей ничего не случится, и все будет в порядке.       Остановка теперь была не так уж и далеко, и Петербургу, ехавшему в составе императорской свиты, хорошо бы было, все же, позавтракать. Пусть еда ему не особо-то и нужна — все же, он город, жители которого по большей части сыты и здоровы, — нужно было послушать, что думает государь по поводу грядущей встречи, и направить его, при необходимости, в желаемое столице русло.       Оторвавшись, наконец, от созерцания и убрав Мишино письмо в нагрудный карман, Петербург решил, что пора идти. Напоследок потянувшись и разминая затекшую спину, он встал, готовый направиться в другой вагон.       Удар.       Громкий, сводящий зубы скрежет прорезал воздух.       Пол под его ногами всколыхнул, и он пошатнулся, хватаясь за только что покинутое свое сиденье; хоть на ногах удержаться удалось.       Скрежет металла не прекращался, усиливаясь и пугая его; он сел, вжимаясь в сиденье, и вцепился в подлокотники.       Господи, да что же это было такое?       Звук стал таким громким, что, казалось, Саша оглох, и уши его должны были кровоточить; пассажиры закричали, а Петербург в ужасе наблюдал за происходящим, разворачивающимся теперь перед его глазами, как будто бы замедленное во сто крат.       Из головы пропали все мысли, но сам он не кричал. Губы не слушались, шепча совсем иное, что шептал бы в его ситуации каждый, готовясь встретить Господа.       Отче наш, сущий на небесах…       Его вагон с треском наклонился в сторону; это, действительно, был конец.       Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…       Из окна с другой стороны поезда, видное теперь потому, что распахнулась дверь в коридор, начала виднеться земля, и она стремительно, неумолимо приближалась к стеклу.       Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.       На земле виднелся упавший за пару секунд до них, дымящийся и покореженный вагон-столовая, где должна была завтракать императорская семья.       Это не могло быть совпадением.       Ты был прав, Мишенька. Во всем прав.       Прости, что не был осторожен.       И в следующую секунду вагон врезался в землю, сминая свои железные стенки, как бумагу, и в хаосе стекла, крови, пыли и металла свет для нынешней инкарнации столицы Российской империи, Петербурга, потух.

***

      Москва работал всю ночь.       Так получилось, что прошлые его информаторы из нескольких государственных ведомств совсем состарились, а новых, несмотря на силу городов убеждать жителей парой слов, нужно ещё разыскать, убедиться в добросовестности и, наконец, дать инструкции.       Почему Москва сам не работал в каком-либо министерстве и не получал новости, и не принимал меры быстрее, законнее и надежнее?       Первая причина крылась в том, что любая видная должность запоминалась людям и довольно сложно объяснить, почему десятилетия не трогают внешность и силы Михаила Юрьевича. Даже если менять должности, имена и районы города, была большая вероятность, что кто-то может запомнить его лицо и заметить нестареющего Москву — рисковать было бы глупо.       Во-вторых, министерств, ведомств и служб было превеликое множество. Работая в одном обязательно упустишь второе, третье, пятое министерство, причем упустишь что-то, что с лёгкостью мог бы решить, прибегнув к своим знаниям и силе.       Так делали нынче почти все большие города. Терялись в толпе, но имели глаза и уши повсюду. Были везде и сразу, но одновременно — нигде.       И в этом и была их завораживающая сила.       — Михаил Юрьевич, вы просили сообщать Вам лично все срочные новости!       Москва, сложивший ноги на письменный стол, дернулся и чуть не упал со стула, но все же успел схватиться за дерево столешницы и сохранить равновесие.       Аккуратно встав, он смерил усталым взглядом молодого человека перед ним, и, так и не сумев вспомнить, кто это, просипел:       — Твои имя и должность. Живо.       — Осипов Евгений Иванович, из Министерства путей сообщения! — протараторил молодой чиновник. — Час назад пришла телеграмма о неисправности на императорском поезде в районе станции Борки! Сообщается, что…       Кажется, это был кто-то из новеньких. Кто не знает, что, даже если двери этой квартиры открыты, в них полагается стучать, и что говорить надо, когда спрашивают.       Ничего, научится. С силой убеждения жителей у Москвы никогда не возникало серьезных проблем.       — Я не просил сообщать о каждом камушке, попавшем под поезд, будь тот хоть грузовым, хоть императорским! Сообщать мне положено только о самых важных событиях, ясно? — раздраженно бросил Михаил, направляясь к дивану и твердо намереваясь поспать на нем часок-другой. — Брысь отсюда.       В конце концов, последнюю неделю он почти не смыкал глаз.       — Но Михаил Юрьевич, это…       — Я сказал, вон! Сейчас не время беспокоить меня по таким пустякам! Возвращайся к своей работе и приходи только тогда, когда случится что-то действительно важное.       — Но это…       Москва нахмурился. Неужели этот парнишка еще не успел стать полноправным москвичом, и слова Московского для него ничего не значат?       С людьми одни только, ей богу, проблемы.       Подойдя вплотную и наклонившись к нему, он четко проговорил:       — Выйди из этой квартиры и живо возвращайся на свою службу. Сообщай только о чрезвычайно важных для города Москвы происшествиях. Никому обо мне не говори. Понял? Исполнять!       Небесно-голубые глаза, казалось, светились в полумраке коридора, а парнишка-чиновник, взгляд которого на мгновение опустел — верный признак того, что повелевание жителями, все же, работает, — кивнул и вышел из квартиры.       Устало вздохнув, Москва снова пошел к дивану и лег на него, устало потирая глаза.       Что за идиота он выбрал в информаторы? Уходить не хотел, неисправность у него.       Ничего такого срочного, что не может подождать, не могло случиться у министерства путей сообщения, самого скучного из всех. Неужто закончился табак и теперь руководству нечем пыхтеть, прикидываясь паровозами?       Тихо посмеявшись над своей шуткой, Москва закрыл глаза, погружаясь в неглубокий и беспокойный сон.

***

      Миша разозленно хлопнул рукой по столу, проклиная того, кто придумал разделить правительство на такое множество министерств.       После, вспомнив, что мысль эту когда-то продвигал именно он, Москва приземлил на столешницу с размаху еще и свой лоб.       Нужно было разрабатывать какую-то новую систему контроля над городом, не предусматривающую ежечасное стучание в его дверь, но идеи, как это сделать, в голову все никак не приходило. Не помогло даже то, что он решил сделать себе несколько выходных, и не открывать никому, кроме разносчика газет.       Еще пара таких случаев, какой был недавно, и от прямой работы с людьми он откажется совсем. Может, попробует, как подсмотрел у Лондона, сменить помощников-людей на воплощения небольших близких его городу поселений; не постареют, не умрут и головы им дурить убеждением будет не нужно.       Проскальзывавшие мысли о том, что нельзя так халатно относиться к своим обязанностям и спать вместо того, чтобы выслушивать бесконечные доклады, он легко прогонял: люди давно научились управлять собой сами, и теперь, в мирные времена, не особо-то и нуждались в его невидимой руке.       Ему почти 750 лет, и, коли Господу угодно будет, проживет он еще минимум столько же, — но иногда и ему должно быть разрешено отдохнуть.       Он ведь даже не столица, чего ему бояться? Его время прошло, он с этим смирился; теперь ему только и осталось, что в наиболее напряженные моменты, приобняв со спины, шептать своему Сашеньке на ушко, как следует поступить. Заботили его сейчас в основном лишь ушедшие в тень в последние годы подпольные организации, желавшие смерти Романовым; на императорскую семью, правда, Москва смотрел без особенного придыхания, но Романов, чьи жизнь и здоровье его волновали, у него все же имелся, пусть и не слышал теперь в упор его советов, когда дело доходило до безопасности.       Молодо-зелено. В конце концов, Московский тоже таким был.       Прервал его стук в дверь. Москва замер, надеясь, что гость не заметил его присутствия и быстро оставит свою затею беспокоить его, но, услышав знакомый голос соседского мальчишки, ежедневно приносящего ему свежие газеты, метнулся к двери, открыл ее и, протянув пару блестящих монеток взамен на прессу, вернулся к себе.       Вчерашние "Церковные ведомости" он сразу отложил в сторону, пару подобных этой газет — тоже, но, наконец, найдя ту, что звалась "Московскими Ведомостями", взял ее и, присев на стул и надкусив краюху немного черствого хлеба, начал читать первую полосу.       Спустя мгновенье его глаза округлились, пальцы — разжались, а хлеб упал на пол, становясь теперь совсем непригодным в пищу.

“ТЕЛЕГРАММА МИНИСТРА ДВОРА.

Императорский поезд, вышедший из ст. Тарановка в полдень 17 октября, потерпел крушение на 277 версте, между станциями Тарановка и Борки, на насыпи, пролегающей через довольно глубокую балку… “

      Императорский поезд потерпел крушение. Терракт?       Москва сжал губы, пытаясь осознать, что он сейчас прочел, и сопоставить все, что было ему известно.       Император Александр был в Крыму с семьей. Направлялся в Харьков на важную встречу, затем, через еще пару остановок — к себе, в Петербург.       Борки — это, кажется, под Харьковом и есть. Не доехал, значится.       И почему никто раньше ему не сообщ…       Точно.       Точно.       Он сам вчера отослал того, кто должен был принести ему эту весть после первой же телеграммы.       Не в силах собраться с мыслями — на собрание, к сожалению, приходили только плохие мысли, — он продолжил читать:

“Во время крушения Их Величество со всем Августейшим Семейством и лица свиты находились за завтраком в вагоне-столовой. При сходе с рельсов первого вагона произошла страшная качка. Следующие вагоны слетали в обе стороны. Вагон-столовая хоть и остался на полотне, но в неузнаваемом виде: все основание с колесами выбросило, стенки сплюснулись, и только крыша, свернувшись на одну сторону, прикрыла находившихся в вагоне.”

      Внезапно, как бы даже и случайно, до Миши дошла одна простая мысль, которая, кажется, должна была сразу прийти к нему в голову, но припоздала из-за его усталости в последние дни.       Император ехал со свитой.       И Саша — его, Москвы, Саша, не император, — Петербург, столица империи, ехал с ним в составе этой самой свиты.       Значит, он был в этом поезде, когда тот потерпел крушение.       Дыхание участилось, и Московский принялся лихорадочно водить глазами по напечатанной в газете телеграмме.       Ведь о погибших ничего еще не было сказано, а, значит, все выжили, да?       Правда же?

“… Невозможно было представить, чтобы кто-либо мог уцелеть при таком разрушении… “

“… Господь Бог сохранил Царя и Его Семью…”

“… Находившиеся в вагоне получили ушибы и царапины, кроме… “

“… К прискорбию, гибель прочих из разбитых частей поезда сопровождалась несчастьями.“

      Выжили не все.       Москва сжал тонкую бумагу в руках так, что костяшки его пальцев побелели. Шум улицы из приоткрытого окна как будто исчез, уступив место звенящей в ушах Михаила тишине. Такая обычно бывает, когда случилось что-то, что изменить ты уже не можешь, а читать дальше все равно страшно.       Но Московский трусом не был, и, собравшись с силами, вновь опустил глаза на текст.       Там не были перечислены фамилии всех убитых, но и той, что он более всего боялся увидеть, там не было.       Ни один Романов, кажется, не погиб и не был ранен. Это было хорошо.       Московский улыбнулся было кончиками губ, расслабляясь, но, к сожалению, продлилось это успокоение совсем недолго.       Саша же теперь не работал под своим именем.       Если бы его с императором различало только отчество — не так уж и много в этом мире сейчас было Александров Романовых, — то никакое убеждение не помогло бы Петербургу избавиться от чрезмерного внимания к своей персоне во время поездок.       Следовательно, и в этой он накинул на себя чужую личину.       За любым из этих имен мог скрываться его Саша. Быть может, он погиб, и новое олицетворение столицы ходит по своему городу, потерянный и сбитый с толку, не понимая, почему каждая собака слушается каждого его слова.       Петербург мог погибнуть там, в том поезде.       Прямо сейчас новое воплощение столицы Российской империи, новый Петербург, который уже никогда не станет его Сашенькой, может бродить по улицам столицы, неприкаянный и не понимающий, куда следует идти и что делать.       А Московский удумал устроить себе "отпуск".       Идиот!       Нужно было срочно идти, и…       Миша вскочил, начал натягивать первое, что попалось на глаза, но замедлился и погрузился обратно в свои безрадостные рассуждения.       А что, собственно, делать? Куда идти в первую очередь?       Решив, что разберётся уже на улице, он схватил газету, сжав ее в кулаке, и вышел из дому.

***

      В половину второго часу пополудни была служба в Успенском соборе по случаю известия о том, что император Александр III остался цел и невредим, и, конечно же, Московский был там.       Где, как не в этом месте, можно было узнать о событии более подробно, чем в Кремле?       Люди вокруг шумели и веселились, охали и радовались, и только колокольный звон временами перебивал их, отдаваясь в ушах.       Здесь, в центре своего города, находясь в толпе своих жителей, Михаила Московского переполняли энергия, сила и жар. И это было бы чудесным, славным чувством, которому он бы непременно порадовался, если бы все его нутро не было бы захвачено волнением и страхом.       Потому, вместо того, чтобы самому говорить со своими людьми — он тихо стоял, вылавливая обрывки их разговоров.       — …Поезд перевернулся, страх-то какой!..       — …Хвала Господу, что государь-император целехонек, а то быть бы беде…       — …Говорят, погибших чуть ли не две дюжины! Раненых и того боле…       — …Покореженный металл, говорят, сжал кого-то в вагоне рядом и прорезал плоть, как нож масло; вот горе-то…       Зажмурившись, чтобы прогнать представшие перед глазами ужасные картины угасающих глаз Петербурга, Москва резко выдохнул и рванул, пробираясь локтями, к собору, где собралась публика более высокая.       Он же говорил, говорил ему оставаться у себя и не высовываться! Всего год назад была последняя попытка убийства, которой он избежал одной лишь волею Господа; но даже это не смогло образумить этого наглого, гордого, безрассудного и любимого, черт бы его побрал…       Московский сморгнул с кончиков ресниц непонятно откуда взявшуюся влагу и остановился на мгновение, чтобы перевести дух.       Нужно было прийти в себя. Не пристало выглядеть перед своими горожанами таким разбитым.       Пробравшись почти к самому собору и намереваясь выцепить из толпы кого-нибудь из нижних чинов министерства путей сообщения, Московский краем глаза заметил своего вчерашнего информатора и бросился, не разбирая дороги и расталкивая людей по сторонам, к нему.       — Михаил Юрьевич? — удивленно проборматал юноша, резко развернутый лицом к Московскому.       — Мне нужно срочно узнать, выжил ли один человек, ехавший в царском поезде, — быстро приказал Москва.       — Конечно! — засуетился тот, доставая какие-то бумаги. — Кто именно Вас интересует?       — Александр Романов, — на одном дыхании произнес Москва.       Юноша посмотрел на него, как на умалишенного, но все же со всей серьезностью ответил:       — Он выжил, Михаил Юрьевич. Прямо сейчас мы находимся на праздновании того, что нашему государю ничего не угрожает. В момент схода с рельс он с семьёй находился…       Как же было неудобно, когда имя правителя совпадало с именем города-столицы.       На будущее при выборе имени нового города-столицы нужно было предусматривать такие недоразумения. Хотя Михаил, конечно, не собирался позволять кому-либо забрать у его Саши статус столицы; если Саша когда-нибудь и устанет нести это бремя, Москва заберет бразды правления себе, и, в конце концов, последнее слово всегда будет за ними.       Если Саша, конечно, вообще еще жив.       Поджав губы, Московский решил попробовать одну из фамилий, которые его Саша любил больше всего; ею его часто называл, прости Господи, Великий Новгород.       — Есть там кто по фамилии Невский? Может, Ладожский? — спросил он, и юный чиновник вновь углубился в изучение бумаг.       — Невский был какой-то, кажется… — задумчиво пробормотал он. — Одну минуту, Михаил Юрьевич, там двадцать один человек мертвыми и еще больше ранеными, я не упомню всех наизусть. Посмотрим-с…       По спине Москвы пробежал холодный пот.       Нет.       Конечно же, нет.       Сашина жизнь была слишком красивой, важной и нужной, чтобы бесславно закончится где-то в полях, под покореженным железом и с чужим именем на могильном камне.       — Если Вы не уверены, как звали Вашего знакомого, вы можете отправить телеграмму в Петербург, — попытался приободрить его, пока искал, мальчишка. — Император с выжившими приедут туда…       — Ищи, — оборвал поток ненужной ему информации Московский.       — Ищу-с, — кивнул юноша, и Москва, прикрыв глаза, сложил руки на груди.       Вокруг стоял радостный и звонкий гул.       Люди праздновали. Люди радовались.       И Мише тоже очень бы хотелось порадоваться с ними, и он молил Бога о милости.       — Нашел! — воскликнул чиновник, и Михаил быстро повернулся обратно к нему, внимательно смотря на быстро меняющееся выражение на его лице. — Александр Петрович Невский! Он же, да?       Все совпало. Это был Саша.       — Ох… — напрягся юноша. — Мне очень жаль, Михаил Юрьевич, но боюсь, что он…       Нет.       Даже если ты являешься самым важным воплощением империи, это не спасает тебя от несчастных случаев, как хотелось верить Мише.       — Довольно. Не тревожить меня ближайшее время, — отрезал Москва, уходя прочь и исчезая в океане людей.       — Подождите же, Михаил Юрьевич, он!.. — бросился было за ним чиновник, но того уже и след простыл.       Растерянно глянув в список пассажиров еще раз, он почесал голову и пробормотал:       — Он просто ранен…

***

      Не все еще было потеряно.       Может быть, телеграмма была не точна.       Может быть, имена были с кем-то перепутаны.       Может, был еще один Александр Петрович Невский в императорской свите. Или Саша вообще выбрал на этот раз совершенно случайную фамилию. Это же было возможно, так ведь?       Москва метался по своему купе, в котором, по счастью, был один — иначе кто-то бы определенно пострадал. Он ложился иногда, закрыв глаза рукой и рвано дыша; иногда хватался за столешницу, как будто пытался вырвать из пола поезда весь ввинченый в него стол. Иногда он бил стену купе, пугая, вероятно, пассажиров соседнего, желавших только мирно доехать до Петербурга; временами же просто садился, устремляя взгляд вдаль и не понимая, как смириться с произошедшим.       Можно было лгать себе сколько угодно, и находить одну за одной причину, почему то, чего он боялся, не произошло, но годы боязного ожидания, что с Сашей что-то вот-вот произойдет, истощили его нервы и оптимизм.       Хватит. Влюбленным дураком, неспособным посмотреть в глаза правде он быть не должен, ему семь сотен лет. Да, было горько; но он готов был, как второй город империи, взять себя в руки и найти новое воплощение Петербурга.       Все равно старый ведь, выходит, совсем не понимал своей ответственности и опасности, которую с собой нес его статус.       Поэтому Московский не будет горевать, совсем; просто продолжит жить, как жил, забыв о своей полувековой интрижке с северным принцем.       Да. Точно. Так вот все и будет.       Вопреки тому, в чем он пытался себя убедить и какие предложения усилием воли составлял в голове, его губа сама собой предательски поджалась, начиная трястись. Картинка перед глазами расплылась, и Москва снова сел за столик, закрывая руками свое лицо.       Вот бес же его попутал влюбляться снова, зарекался же уже однажды; теперь вот расплывался, как сопля, от одного чужого перерождения, хотя за жизнь видел уже сотни.       Он ненавидел любить. Он до последнего этого избегал. В конце-концов, судьба-злодейка вечно отбирала у него все, едва он пригреется и найдет свой покой — так было с династией его правителей, со статусом столицы и теперь, получается, и с Петербургом тоже.       Поезд прибыл, наконец, на вокзал в столице, и Москва, первый из всех, пулей выскочил на перрон, быстрым шагом направляясь к выходу на Невский проспект.       Найдет новое воплощение, убедится, что все с ним нормально, и уедет восвояси, топить сознание в вине; не этот раз был первым, не он окажется и последним.       Не уберег. Не убедил.       Хорошо, что так мало пробыли вместе, пятьдесят лет — ничто. За следующую сотню Московский забудет вкус его губ, за две вытравит из памяти его глаза и методичный голос, а через три века — забудет и имя. Попробовал полюбить серьезно, как писали в книгах, пожил, как в сказке немного, обжегся, и хватит с него; тяжесть, с которой он открывался Саше первые десятилетия, и горечь, которую он ощущал, потеряв, того совершенно не стоила. Он не будет больше даже и пытаться.       Да благословит Господь эрозию, которой подвергались все живущие долго существа; время заберет у него память и боль, нужно было лишь подождать.       У входа на Московский вокзал стояла фигура, знакомая до мелочей, растерянно оглядывая площадь перед собой, и Миша, решительно игнорируя расцветающую в грудной клетке боль, направился к ней.       Хотя бы нашел быстро. Гулять в поисках нового воплощения Петербурга по этим улицам одному, без Саши, он бы не выдержал; пошел бы топиться в Неве.       — Здравствуйте, Ваша светлость, господин Романов. Вы не знаете меня, но, позвольте мне, пожалуйста, представиться.       Новый Петербург обернулся на него, озадаченно смотря своими все еще серыми глазами.       Один в один.       Черт, это будет хуже, чем представлял себе Москва в поезде.       — Михаил Юрьевич Московский, — представился Миша, внутренне крича от неправильности происходящего. — Воплощение города Москвы. Вам известно, Александр Петрович, что Вы — город?       Непонимание на лице Петербурга только усиливалось, и Москва сжал губы, понимая; видимо, объяснять придется с нуля.       А так не хотелось.       Хотелось уехать прямо сейчас же, отдав эту проблему на откуп братьев и сестры столицы, наверняка уже слышавших новости и тоже ищущих его новое воплощение; но ответственность перед страной у Миши, как у бывшей столицы и второго по важности города, все же имелась.       — Хорошо, — выдохнул Миша, стараясь как можно более незаметно стереть с уголка глаза слезу. — Я объясню. Пойдемте, пройдемся по Вашему главному проспекту, Александр Петрович…       — Мне казалось, что головой ударился здесь я, Михаил Юрьевич, — вырвал вдруг руку Петербург. — Отпустите немедленно!       Москва моргнул, останавливаясь и оборачиваясь на Романова.       Тот стоял теперь, потирая запястье и болезненно поджав губы; только сейчас Миша заметил, что все открытые участки кожи усыпаны у него мелкими ранками и царапинами. Рука же, за которую он его неосторожно схватил, и вовсе была перевязана; Александр прижимал ее к себе, обиженно смотря на Московского.       У перерожденных городов не бывало травм.       Это был его Саша.       Дыхание сперло, и Москва бросился к нему, наплевав на людей вокруг и целуя потревоженную раненую руку.       — Я закрою тебя когда-нибудь где-то в Сибири, чтобы точно больше меня таким не пугал, — пробурчал он, почувствовав, как вены заполняет облегчение.       — Конечно. Сразу после того, как я добровольно отдам тебе престол, — пошутил Александр, все еще не совсем понимая, что происходит, но приглаживая нерасчесанные Мишины волосы. — Ну чего ты, звездочка моя? Я же в порядке; что ты приехал?       — Они не смогли найти мне в списках выживших двух Александров Романовых, — сказал Москва ему куда-то в шею.       Петербург посмеялся, и это стало для ушей Московского лучшей из всех возможных мелодий.       — Хорошо. Это, действительно, не очень удобно, — согласился с легкой руки Саша, зарываясь носом в его макушку. — Обещаю тебе, что прослежу, чтобы других, кроме меня, Александров на престоле больше никогда не было.