В грозы проливаются слёзы

Помните ощущение падения во сне? Помните тот самый момент, когда вы  уже совсем-совсем близко к земле, когда вы уже чувствуете конец, всё тело замирает и напрягается, органы внизу живота болезненно скручиваются, предвещая неизбежный удар? Вы точно это помните. Следующее же, что точно должно отпечататься в вашей памяти: вы вскакиваете в своей же кровати, до побеления костяшек сжимая одеяло, сердце стучит всё так же яростно, как и минутой ранее, но потом – расслабление, ведь это был всего лишь сон, и вы это прекрасно знаете. Вы знаете, что находитесь в своей кровати, спальне, квартире, доме, городе, в конце концов, на нашей родной Земле. Но Фубуки в этом уверен не был. *** Как только глаза медленно открылись, через пересечённые ресницы вокруг раскинулся пустой и бесконечный свет, поглощающий всё, будто фонарик, оставленный в пустой белой коробке. Под ногами же оказалась прямая, такая же слепяще белая, почти канатная, но не настолько узкая, как плетёная верёвка, дорога. Она манила вперёд, к источнику света. И это наваждение игнорировать было тяжело: поначалу идти приходилось медленно и максимально осознанно, измеряя и подбирая каждый следующий шаг, чтобы не упасть в раскинувшуюся внизу, где свет обрывал свои руки, бездну. Но через время стало легче, спокойнее – шлось быстро, хоть и не понимая зачем, куда, сколько и как долго, но, видимо, так и надо было – так было правильно. Через время тело уже почти бежало по тонкому мосту навстречу свету, всё было так легко и просто: есть только ноги, сменяющиеся в быстром темпе, руки, являющиеся перед глазами на доли секунд, меняясь поочерёдно, волосы, бьющие о кожу и веки, дыхание, то и дело сбивающееся от стремительного шага, яркий фотон, что бил по сетчатке, твёрдая порода, которая позволяла не сбавлять шага – была... надежда. Нет, была окрыляющая надежда, несущая вперёд, заставляющая ускорять ход и переходить на весёлый, звонкий бег, прерывающийся на прыжки и повороты вокруг себя, как в детстве. Была одухотворяющая надежда, которая дышала рядом свежим, энергичным воздухом. И тело неслось всё дальше и дальше по тонкому лезвию моста, и сознание ликовало, и ресницы больше не мешали обзору, не страшась света, и волосы струились назад, и сердце билось, и душа ликовала, и фотон грел, и воздух остужал, и надежда теплилась, и он почти летел. Ещё мгновение, ещё какая-то секунда – и даже бездна не страшна. Названное солнце было всё ближе, тепло от него ощущалось всё ясней, будто стоишь у открытой духовки. Казалось, ещё пара шагов, может, пара длинных прыжков и вот – ты владелец солнца. Почему? Так подсказывало чутьё – ты заберёшь своё по праву, своё солнце, свою надежду, свои крылья. Вот только бы долететь до этого... ...и тело решило прыгнуть: ноги в мгновение потеряли опору, фантомные органы внутри тоже будто поднялись ввысь, так прошли длинные мгновения – он всё-таки летит. Но кожу лица ошпарил встречный поток, стало обжигающе жарко, но руки всё равно потянулись дальше. Внезапно под ногами почувствовалась опора – недостаточно. Нужен ещё один полёт! Теперь уже точно последний.И снова тело взмыло прямо вверх. Запредельно яркий свет прожёг слизистую. Вот оно – солнце, вот она – надежда, вот они – крылья, только протяни пальцы ещё чуть дальше! Но вдруг, будто по щелчку переключателя, всё погрузилось во тьму, а солнце погасло. Тело, что неслось вперёд, будто вспомнило о гравитации – потянулось вниз, ничего – рано или поздно будет тот мост. Но инерция всё ещё толкала вдаль, и подушечки всё же наткнулись на светило, секунду назад уже кем-то украденное. То, что от него осталось, было гладким, матовым, тёплым... словно лампа накаливания, которую выключили за ненадобностью при уходе. Совершенно неожиданно ноги не нашли опоры, и он полетел вниз – прямо в объятия тьмы. Сознание стремительно неслось в тёмную пропасть, тело кувыркало, переворачивало, трясло, обвивало встречным потоком ветра или же обычным сопротивлением спёртого воздуха – на такой скорости это уже и не имело значения. Его уносило всё дальше, где дышать было труднее и где страх ощущался как живое существо, давящее на грудь. Перед глазами проносились вязкие тени, которые, словно бурный поток, уносили сознание всё дальше и дальше от обессиленного тела. Его угрюмое, тщетное существо словно трещало и расползалось под натиском неведомого потока – его словно рвало на куски, словно хрящи и мышцы отделялись друг от друга, открываясь с невероятной болью, но не до конца – тут же возвращались на своё место. Оглушающий хлопок – это тело ударилось о жидкость. Сознание вслед за своим сосудом потянуло в поток, стремительно бегущий по наклонной. Буря и сила бились от страха внутри и вокруг него, оглушая голову от ощущения посторонних звуков, не так важно, от самого тела или чего-то происходившего в нём, в его пространстве. Вокруг, снаружи, внутри этого тела царил водоворот из грубой силы, теней и белого шума, из потока масла, мыслей или нефти, что, словно по велению самой богини жизни, тянул тщедушную тушу к превеликой сестре своей, вечной гостье нашей – смерти. Его несло по реке безны всё глубже и глубже в темноту – обезображенное тело и измученное сознание билось об то и дело возникающие на пути острые камни, так и норовящие залезть под самую кожу, чтобы, видимо, добраться до жизненно важных органов и разорвать их в клочья – не такой уж и плохой вариант, если так подумать – лишь бы только закончить это. Его всё несло и несло, всё дальше и глубже с каждым разом, всё больнее и острее проходились по его телу камни, всё больше оглушала его чёрная и вязка вода, заливаясь в рот, нос и уши, покрывая волосы, налипающие на глаза и мешающие и так недоступному обзору. С каждой секундой его всё больше тянуло на дно, тянуло в жидкость, тянуло к смерти... *** –...ничего не понимаю. Тело Фубуки обессиленно рухнуло назад на мягкую кожу, а голова откинулась в промежуток между подголовником сиденья и дверью. Его алые глаза, устремившиеся в крышу, сначала лишь немного прикрылись ресницами, а потом и полностью скрылись за ними; через минуту-другую дыхание выровнялось – юноша, видимо, окончательно провалился в сон, который и так должен был рано или поздно его настигнуть. И заснул он на выдохе... «Устал...», – подумал Шу, искоса глядя на ученика, всё ещё держась к нему больше в профиль и сидя преступно близко к двери, слишком далеко от мальчика, как будто специально дистанцируясь – молчание и маленький нелепый диалог вызвали чувство неуютности. И осознав всю несусветную глупость своего положения (он – взрослый мужчина, чувствует неловкость рядом с больным ребёнком), Шу садится нормально, занимая своё привычное пространство на заднем сиденье. На пару секунд он засматривается на Фубуки и будто под действием магнита тянет к нему руку. Неважно для чего: может, чтобы поправить кофту, может, чтобы убрать светлые прядки с лица и проверить температуру или, может, ещё раз взглянуть на синяки, которые отдавались в голове почему-то не как недавнее потрясение, а как совершенно далёкое воспоминание, как недоразумение столетней давности – это пока что не так важно, ему просто хотелось дотронуться до него, почувствовать, что мальчик правда здесь, рядом с ним, в безопасности. Рука альбиноса бережно опустилась на плечо Фубуки, потом скользнула чуть дальше и поправила отворот его кофты, чтобы она плотнее покрывала тело ученика, потом второй и, словно успокоившись, опустилась на кожаную поверхность сидения. Взгляда он ещё отвести не успел, как блондин будто на его действия чуть шевельнулся и глубоко вдохнул через нос, а потом, явно всё же ещё спящий, и вовсе сложил руки на груди, закутавшись в одежду сильнее, скатился по сидению ниже и упёрся головой в дверь машины. Шу на это лишь мягко и тихо рассмеялся, выдохнул, попросил водителя заблокировать двери и окончательно расслабился – всё будет хорошо, обязательно будет, не может быть иначе. Ведь это точно его Фубуки, а значит, они смогут решить всё вместе, как бы это ни было тяжело. Откуда он это знает? Шу раньше сам не понимал, откуда в нём возникает та или иная уверенность в человеке, уверенность, что тот его не подведёт на все сто десять процентов. Но относительно недавно он всё же смог разобраться в этом механизме – всему виной чувство. Это мимолётное ощущение принадлежности к какому-либо человеку всегда было частью его личности – ему приносило некое моральное спокойствие ощущать близкое существо рядом, иногда лучше, чтобы через касание, хотя бы секундное. Сначала это была мама, когда она начала ограничивать это, то кто-то из родственников в целом, потом соседский кот, Вальт и Ксандер в детском саду, Токо и Ника на прогулках с другом, частично команда, которая собралась под эгидой Аоя, Спрайзен, когда всех близких он, казалось, безвозвратно отверг и, наконец, тот ребёнок на крыше, который показал смысл жизни Куреная, когда он сам думал, что уже исчерпал его. Сейчас, конечно, с возрастом и несколькими сеансами у психолога, где у него не только вытащили уйму денег из страховки, но и доходчиво объяснили что к чему, это чувство подзатупилось и осталось лишь как особая радость при встрече с друзьями и их рукопожатиями, но и на удивление оно смогло трансформироваться и сохраниться в неком профессиональном ключе – ему стало легче общаться с такими же детьми, покинутыми и забытыми близкими людьми, а от того жаждущими признания и, бывает, теряющимися в себе. Ему стало приятней работать с молодыми ребятами в целом: Шу научился правильно их поддерживать, вести разговор, добиваться желаемой отдачи и мотивировать на лучшие результаты, помогать с тренировками и делиться личным опытом не только в спортивной, но и в более бытовой стезе – Шу нравилось быть учителем. «Бешеные Быки» стали для него тем местом, в которое он должен был рано или поздно прийти, чтобы найти себя. Но не как ученик профессиональной Бейблейд-Академии, не как член или капитан команды, не как цель для опытов её владельца, а как тренер и наставник. Хотя, стоит признать, что без предыдущих ступеней этого никогда бы и не случилось, но всё же: это было именно то место, где он должен был быть. Руководство же всем клубом стало немного отягощающим бонусом, на который он даже и не засматривался, но ребята выбрали именно его, а значит, Шу был обязан пообещать себе сделать всё, чтобы не подвести их доверие. Может, Куренаю даже стоит рассказать эту историю Фубуки — как владельца клуба, его бы позабавило такое восхождение учителя в нынешний статус или бы, наоборот, чем-то помогло, но позже. И тем не менее, он обязательно это сделает и поблагодарит парня: нынешнее положение Шу случилось только лишь из-за него и его комплиментов насчёт способностей альбиноса к «...объяснению и демонстрации сложного материала – это твоё призвание» – звучит очень мотивирующе, не правда ли? Вот и Шу, отворачиваясь к окну и облакачивая голову на руку, стоящую на подлокотнике, думает, что да, безумно мотивирующе и очень... очень трогательно, что ли. *** – О, Шу! – вскричал мальчик, когда увидел Шу, заходящего на крышу. – Ты всё-таки пришёл! Альбинос поздоровался с ребёнком лёгкой улыбкой. – Конечно, я ведь обещал. Ты помнишь, что я тебе вчера рассказывал? – Ага! И Фубуки просиял, как будто его спросили не о различиях между основными типами беев и их преимуществами друг перед другом, а о сокровенной мечте. – И почему ты такой воодушевлённый? – искренне удивился Шу. – Просто, всё сложное с тобой становится лёгким, – тут же затараторил он. – Быть учителем – твоё призвание! А я просто рад, что ты учишь именно меня. *** Да, стоит признать, им было хорошо проводить редкие вечера вместе за тренировками: Фубуки тогда начал формировать собственное «я» и добиваться первых значимых для ребёнка достижений, а Шу же, наблюдая за ним, постепенно приходил в себя и переосмысливал собственные цели, амбиции и способности, благодаря которым уже тогда неосознанно пытался понять своего новообретённого ученика лучше. И хотя потом, как уже говорилось, он смог объяснить себе, зачем это делал, блондин остался единственным ребёнком, которого увидеть и понять полностью альбинос так и не смог. По крайней мере, самому Шу так искренне кажется. Ему казалось, что смог, пока не заметил явных расхождений в своих предположениях и реальностью: очевидная детская открытость и непосредственность стала резко контрастировать с абсолютной неразглашаемостью информации о себе – уже спустя год знакомства Шу поймал себя на мысли, что долгое время знал только, сколько мальчику лет, как зовут, да где учится и чем занимается. Последние два пункта, причём, были выяснены случайно и естественно: учится с близнецами Аой, увлекается бейблейдом – крайне очевидно, иначе бы откуда парень вообще о нём узнал. Зато ребёнок знал о нём самом до невозможного много – всё, что он слышал или ему рассказывали, сам ли альбинос или другие, откладывалось у него в голове. Но это касалось только, скажем так, интересующих его людей – о Вакии или Рантаро, например, он почти ничего не помнил, так как относился к ним со слабо прикрытым презрением. Потом он уже, вроде, как-то об этом думал: сейчас у блондина ярко выражены интровертность, чёрно-белое мышление и эмоциональная сдержанность, чем раньше он не болел от слова «совсем», разве что в минимальных количествах, и то так, только в ситуациях, этого требующих. Опять же, конечно, Шу выяснил это всё совершенно случайно, читая рекомендуемые книги по психологии детей, которые изначально считал совершенной глупостью и набором случайно оказавшихся рядом слов, но, осознавая, что этими словами можно реально удачно оперировать и легче делать выводы о тех или иных поступках молодого поколения, подзатянулся. На самом деле, таких примеров Шу  бы мог вспомнить ещё немало, но вместо того, чтобы их перечислять, он бы просто обобщил: двойственность – его дорогой ученик был как бы двусторонним зеркалом, где на передней стороне отображались другие люди, дружеские связи, родные, отношения, яркие черты личности и кропотливо составленное «я», а с другой, тёмной стороны, что обычно стояла лицом к стене – что-то, что Фубуки по какой-то причине не открывал просто так, а если и давал кому-то хоть краем глаза взглянуть, вызывал искреннее и неподдельное удивление, словно показывая не самого себя, а содержимое ящика Пандоры. Таким образом, Шу когда-то совершенно случайно, мимолётно, словно даже невзначай узнал, что, оказывается, Фубуки живёт под опекой типично консервативных по-японски тёти с дядей чуть ли не с самых пелёнок. Как он тогда сказал? – «Знаешь, как Гарри Поттер, только не в чулане и я единственный их ребёнок... а, и очки мне не нужны... и шрам не хочется – смотрится странно». Почему-то тогда эта новая информация словно окатила Куреная водой, в голове будто лампочка вспыхнула: "Мне доверяют", и тут же он попытался развить эту ветвь разговора. Стоит ли говорить, что ребёнок остался довольным? С тех пор неожиданных фактов поступало всё больше и больше, как и маленьких мечт, которые каждый раз для Шу открывали что-то новое в ученике, что раньше было не то что нечитаемо, а вообще непредполагаемо. В общем, глубины души и разума Сумие всегда оставались некой Марианской впадиной — далёкой, в которой ничего не видно и давление убивает любого там оказавшегося, неизведанной, но такой манящей и интересной, — посреди океана внешних и не столь глубоких черт характера, выведенных словно рукой авангардного творца — чётко, ярко и остро. Удивительный контраст. Удивительный и наводящий на некоторые мысли. Например, не может ли Фубуки страдать от этой двойственности? Врождённая ли она или приобретённая? Если приобретённая, то что ученик так старательно прячет? Напрягает ли его это? Замешана ли она в данном случае? — это всё очень интересные вопросы, напрямую касающиеся дорогого ему человека, но... но должен ли Шу знать на них ответ? Нет. А может ли претендовать на их раскрытие? Тоже нет: он ведь ему не лучший друг, не личный психолог и тем более не родитель — просто нет права требовать. А ведь хочется, но держать себя надо: как бы сам альбинос ни относился к Сумие, как бы ни хотел построить с ним более дружеские отношения, для него он – учитель, а звание требует субординации. Машину неожиданно тряхнуло на лежачем полицейском, и Шу перевёл свой взгляд на ученика – тот даже не шолохнулся. «Какая тут двойственность, если он еле дышит», – подумал Куренай и снова уставился в окно. И постепенно он не заметил, как мысли замолчали, и он ушёл в себя, наблюдая, как за стеклом проносится под колёсами шоссе, как мелькают машины и знаки, деревья и птицы, как яркое солнце скрывается за облаками и как ветер бьёт по всему, что перечислялось ранее, беспощадно и громко, подгоняя и прогибая под своей мощью. Он наблюдал, как еле серые, светлые небесные массивы сменялись тяжёлыми, тёмными, грозовыми гигантами, как первые водные пули стали разрезать пространство, как начали ударять по стёклам. Он наблюдал, как начался дождь, как мокли дороги, машины, знаки, деревья и птицы, как стекло полностью исказилось под действием влаги, и залюбовался, забыв про всё. Если позже попытаться спросить его, сколько времени он пробыл в этом забытье — альбинос не ответит, но точно вспомнит, что вывело его из него — яркая молния, ударившая где-то в поле, мимо которого они ехали. Шу в мгновение словно отмер и тут же осмотрелся по сторонам — непогода совсем разыгралась, начался ливень. Несмотря на ещё позднее утро, вокруг уже было темно и пасмурно из-за непроглядных туч и быстрых, частых капель, летящих настолько близко друг к другу, что обзор дальше метров трёх казался туманным и размытым. Кое-где слышалось трещание грома, кое-где раскаты молнии, но заполняла эту пустоту, которая непременно образовывалась в такую погоду, непрерывная дробь по автомобилю — слишком расслабляюще и атмосферно. Им осталось совсем чуть-чуть: буквально заехать в сам Манхэттен по длинному висячему мосту через Ист-Ривер и подняться в свой район – минут двадцать или двадцать пять, не более. В прошлый раз они подъезжали к Нью-Йорку уже ночью, и стоило видеть лицо Фубуки, когда он увидел тысячи огней вдалеке по ту сторону водоканала, освещающих даже с такого расстояния огромный город, который во много раз превосходил Бейгому – кажется, тогда это поразило его до глубины души. Что ж, неправильно будет сказать, что у Шу такой реакции не было: была, и он на все сто процентов понимал ученика. Но сейчас это нечто другое: разгорающийся день, стихия,  неоновые вывески где-то вдалеке, бросающие своё освещение на мечущуюся воду, этот необыкновенный звук дождя – такое увидишь не в каждый приезд в Соединённые Штаты. Даже Шу видел такое, может, раз в третий или четвёртый, и раз так совпало, чёрт возьми, Фубуки обязан был это увидеть. – Эй, Фубуки! И дождь забарабанил с новой силой, отбивая ритм по крыше машины. Молнии метались над Ист-Ривер и подсвечивали чёрный, тёмный, как мгла, чугунный мост, самая вершина которого отражала солнце, сверкающее далеко-далеко, за пределами грозовых туч; и выглядели эти блики как звёзды в ночном, непроглядном небе. Шу, смотря в своё окно, легко улыбнулся и повернулся к ученику, чтобы успеть аккуратно разбудить его до въезда на мост – всё равно уже скоро приедут, так что будет время прийти в себя и снова взглянуть на залитые стихией улицы Манхэттена, – но стоило ему перевести свой взгляд, его улыбка поумеркла: Фубуки вжался в свой угол и окончательно утонул в кофте, прижимая к себе колени и обвив руками живот. Несмотря на то что он оказался в самом тёмном месте машины – с его стороны источников освещения почти не было, только изредка блики молнии, – отчётливо проглядывались бледность и странное выражение лица или, по крайней мере, той его части, что была видна Куренаю: веки напряжённо сжаты, отчего брови свелись совсем низко к переносице, губы образовали тонкую полоску и, кажется, были немного закушены, а ноздри нехарактерно сильно раздувались, как при сильном гневе или страхе. Сама голова упёрлась в коленные чашечки, из-за чего спина казалась очень выгнутой, а ткань на ней спадала бесцельно вниз, пока не комкалась в спрятанных под ней руках. Всё резко будто потемнело, и мир вокруг словно замер: сначала ушли звуки грома и молнии, потом затихли визжание шин и резкие гудки машин, и, наконец, дождь превратился в белый шум, и слышно было лишь одно – тяжёлое, прерывистое дыхание блондина, словно ему не хватало воздуха, словно его грудь сковывали цепи, словно он был утопающим под толщей воды. В тишине, в дрожащем пространстве, по бледной щеке скатилась еле видная слеза, и звук от её падения, от удара о ткань был запредельно громким, разнёсшимся по салону и, кажется, оглушившим Шу Куреная. – Фубуки... – тихо, одними губами, произнёс Шу, чувствуя, что его сердце пропускает удар за ударом. Его глаза расширились, и виден в них был неподдельный, дрожащий страх: как он мог пропустить? Почему он не заметил раньше? И этот же страх заставил его двигаться, к сожалению, не задумываясь над последствиями: он резко придвинулся и схватил мальчишку за плечи, встряхивая. – Фубуки! – Голова безвольно, под собственным весом откинулась на сиденье. Лицо было искажено от ужаса, его заливал пот, а щёки горели пунцовым. На нижней губе блестела капелька крови. Мальчик не просыпался. Шу попробовал ещё раз встряхнуть его. Но обмякшее тело не реагировало, оставаясь ватным и безвольным. Липкая паника текла, бурлила и поднималась вверх по венам – Шу не знал, что было там – за гранью сна его ученика, но видел, что тот боролся с самим собой за глоток воздуха. И ещё раз. – Фубуки! – Его голос сорвался на крик, смешанный с мольбой. Ещё. – Фубуки, солнце! Прозвище сорвалось настолько естественно, что осталось незамеченным произносившим, но именно в этот момент последовала реакция. *** И смерть его настигла – лёгкие наполнила вода, а глаза опеленала тьма, и тело потянуло ко дну. *** Тело Фубуки неожиданно пробил резкий толчок. Глубокий вдох. Красные глаза распахнулись, встретившись с близнецами напротив. Они казались ещё более потерянными, чем тогда, в аэропорту – в них был ужас и животный страх. Прерывистый, сиплый и тихий вскрик вырвался из груди мальчика. Голова, как и всё тело, бросились вперёд, но сильные руки Шу помешали ему удариться о сиденье впереди – перехватили за плечи, не дали разбиться. И через мгновение тело снова замерло, а голова повисла на шее, сжимаемой собственными руками. Волосы прилипли к мокрому лицу, по которому градом бежал пот, грудь тяжело двигалась, выдавая вместо быстрых вдохов надрывные хрипы. – Фубуки, – позвал альбинос, – ты не ушибся? Но мальчик замер, даже не моргая. Одна рука Шу насколько это возможно мягко легла на спину и, пройдясь пару раз вверх-вниз, остановилась где-то на лопатках, второй же Куренай накрыл лоб – ученик почти что горел. Под ладонью пульсировала обжигающе горячая, раскалённая кожа. Это жар – сухой, колючий, опасный... челюсти сжались. – Я... что? Нет, не... где я? – в ответ раздался только хриплый кашель вперемешку со звуками, в которых нечётко угадывались слова. Было видно, что мальчику тяжело даётся даже это – он задыхался. Альбинос попытался взять себя в руки и выровнять свой голос – если паникует Фубуки, то сам он должен оставаться в спокойствии. – Ты в машине, со мной, в безопасности, – пальцы мерно провели по лбу, откидывая чёлку. – Я-я не... не понимаю... – всхлипывающий, сдавленный голос. – Мы едем ко мне домой, помнишь? А на улице идёт дождь, такой приятный звук, – снова нарочито мягкое касание к спине, но блондин лишь жмурится и чуть дёргается, так и не выходя из своего бредово-панического состояния. Шу же, наблюдая за его реакцией, постарался держать голос ровным и уверенным, надеясь, что хотя бы толика спокойствия передастся и ученику. Но несмотря на медленные, размеренные и успокаивающие движения и слова, Фубуки дёрганно сбрасывает с себя прикосновения учителя и всё так же цепляется за шею – пальцы как будто всё сильнее смыкались вокруг. Он душил себя, оставлял белые полосы на коже. «Нет», – подумал альбинос, – «он душит страх внутри себя, то, что сидит в его голове». Но, даже ясно осознавая происходящее, от этой картины по спине Шу всё же пробегает табун мурашек. Хоть предыдущие касания были отвергнуты, он тут же пытается отвести ладони подальше, аккуратно беря по одной и оставляя где-то на коленях, на этот раз молча, но не от страха, больше от затаённой внутри маленькой, но всё же злости. – ...не могу... ды-ш...– и он закашлялся, пытаясь снова подтянуть руки к прежнему месту, но Куренай не даёт этого сделать, не сжимает и не удерживает, но требовательно накрывает ладонями запястья. – Я не дам тебе вредить себе, – ровно, с некоторым металлом в голосе. – Господин Куренай, у вас всё хорошо?— доносится с водительского кресла. — Мне перестроить маршрут до ближайшей больницы? — Нет, Майк, прямиком домой... и поживее. Скорость машины чуть увеличилась: плевать на штрафы — лишь бы уже просто доехать. – Ты можешь на меня злиться, думать, что я всё только усложняю, но душить себя я не позволю. Фубуки не отвечал, он дрожал, содрогался от нелепых попыток вздохнуть, непроизвольно дёргал руками, которые находились хоть и не в железной, но твёрдой хватке учителя, но в конце концов он роняет их на колени. – Молодец, – выдохнул Шу. – А теперь ты можешь помочь себе, тебе просто нужно делать это правильно – дышать, но глубоко и размеренно. Блондин лишь отрицательно качает головой, сглатывает и немо открывает рот. – Ты можешь – я это знаю. Просто повторяй за мной. И Шу начал дышать под мысленный счёт, глубоко и размеренно – так, как должен дышать живой человек. Некоторое время он делал упражнение сам, но вскоре удовлетворённо заметил, что ученик тоже медленно и сбивчиво, но всё же повторял за ним. Он иногда вздрагивал, мотал головой, будто скидывая с себя оковы кошмара, но все движения выходили грузными и словно замедленными – тело ему постепенно отказывало. Через пару минут Фубуки, конечно, пришёл в себя, но сидел, смотря в одну точку, как будто отключившись от реальности. В его глазах была всё та же болезненная муть, но они казались осмысленнее, теперь хотя бы в них не было того животного страха. Дышал он тяжело, через рот, уже ровнее, чем долгими минутами ранее. И, к счастью, попытки навредить себе остановились – руки под ладонями альбиноса больше не рвались навредить себе. – Эй, ты меня слышишь? – Шу несколько раз огладил голову ученика руками, зачёсывая волосы назад и собирая их в низкий хвост – мешают и делают только душнее и жарче, да и не до красоты сейчас. – Как себя чувствуешь? – Не надо... не трогай... – юноша достаточно резко дёрнулся, вырываясь из ладоней учителя и обхватив себя руками. Он впился головой в собственные колени, словно закрываясь от окружающего пространства. – Не буду, – Шу удивился, – на секунду по лицу проскочила тень, – но руки быстро убрал, оставляя их на видном месте, ладонями вверх – не желая ещё больше беспокоить мальчика. Физический контакт, возможно, сейчас для него и правда был лишним и нервирующим. Это было видно по его общей напряжённости: нога, отстукивающая ритм пяткой, подрагивающие мышцы на плечах и спине. Тем не менее, попыток успокоить как себя, так и его, он не оставил. Голос окончательно пришёл в спокойную, преподавательскую жилку, но не лишённую теплоты: – Фубуки, чтобы до конца прийти в себя, вздохни полной грудью, задержи воздух и долго выдыхай – нужно насытить кровь кислородом. Но, если не хочешь, давай просто поговорим? Тот мотнул головой, не поднимая лица. Хотя, это и не требовалось, ответ читался сам: не могу, не хочу, не надо, устал. Шу замолчал, а потом тихо произнёс: – Я подожду. И Шу ждал. Сидел всё так же рядом, не касаясь, но близко.Он не хотел бы снова потревожить его и, что хуже, этим самым возобновить приступ. Через минуту-другую послышался судорожный вздох, задержка и выдох. Альбинос всё так же молчал, но одобрительно кивнул, будто Фубуки мог это увидеть, и продолжил просто быть рядом. Было немного некомфортно, но, с другой стороны, было время привести уже свою голову в порядок – он попытается попозже заговорить с учеником снова, но сначала необходимо всё обдумать. Что же было там, в голове Фубуки? Просто мутный болезненный сон? Нет, что-то глубже, не просто обычный кошмар, который настигнет неожиданно, в моменты помутнения рассудка и физической усталости, а то, что заставило блондина задыхаться и душить себя, нет – душить это в себе. То, что или кто застало его во сне, должно быть, уже не первый день гложило мальчика. Но пугает больше не это, а то, что Фубуки, видимо, запер это в себе – как тогда, как, впрочем, всегда. Из мыслей его выводит движение ученика, который сильнее обхватывает себя, сжимая ладонями предплечья. Шу только сейчас заметил – его пробивала мелкая дрожь. И он, недолго думая, тут же берёт свой плащ и накрывает им ребёнка. Голова Сумие медленно поворачивается, на Шу смотрят два болезненно сверкающих глаза. – Зачем? – Странный вопрос, – ему отвечают с явным недопониманием. – Тебе плохо и некомфортно, я хочу хоть как-то помочь тебе, пока мы не приехали, ты ведь мой ученик. После сказанного Шу, Фубуки ещё недолго смотрел на него нечитаемым взглядом – своими мутными, болезненными, в которых ещё недавно плескались волны ужаса, но сейчас пробивалось уже что-то другое. Может, это была усталость, может, удивление, а может, отголоски той самой гордости, которая всегда была при нём, в любой момент жизни, в любой ситуации, даже в той, в которой он с трудом контролирует собственное тело. Но он не ответил, а обернулся куда-то к окну, не смотря в стекло, плащ не сбросил. Даже наоборот, он робко, совсем слабо, дрожащими пальцами подтягивает его выше, зарываясь в тёплую ткань – наверняка его бил озноб. Шу же на это лишь обронил лёгкую улыбку, но сделал вид, что ничего не видел – не стал больше смущать ученика своей реакцией, пусть лучше будет так. По окну медленно стекали капли, оставляя мокрые дорожки, в машине же снова воцарилась тишина, прерываемая стихией: дождь бил по крыше автомобиля, где-то за дверями салона шумела Ист-Ривер, впереди – город. И в этом звуке "ничего" отчётливо слышалось постепенно успокаивающееся дыхание Фубуки – тяжёлое, с хрипотцой, но уже более живое. Его напряжённые плечи постепенно расслаблялись и опускались, грудь с каждой минутой ходила всё размеренней. Он всё ещё сидел сгорбившись и обхватив себя руками, но не чтобы остановить дрожь или страх, а будто чтобы просто проверить, на месте ли тело. *** – Скоро приедем, – тихо произнёс Шу, когда они въехали в знакомый район. Он приподнял руку и пальцем указал направление. – Вон тот съезд, а потом вглубь района до серо-бежевого дома. Думаю, ты помнишь. Осталось минут пятнадцать. Время новой попытки настало. Фубуки проследил за пальцем учителя, но ничего не сказал, только общий вид его, казалось, расслабился. И тут же тело прорезал кашель – сухой, прерывистый, надсадный, – он лишь успел прикрыть рот бледной рукой. Альбинос видел, как после каждого кашля мальчик морщился от боли в голове от любого толчка и лишнего движения, и самому ему это тоже наносило раны по сердцу. Нужно его отвлечь. – Там будет теплее, – добавил Шу. – Я поставлю чай, который тебе понравился, тот, что ты брал с собой на линкор; найду что-нибудь поесть: ты, наверное, голодный. Помогло, мальчик снова начал дышать и, задумавшись на секунду, выдал: – Не хочу есть, – правда, голос окончательно превратился в хриплый шёпот, видимо, кашель окончательно надорвал связки. – Знаю, но поесть всё равно придётся. Ты вообще когда в последний раз держал что-то во рту? Фубуки было уже хотел ответить. – ...шоколад, что я тебе дал, не в счёт, – но его прервали. Ученик замер, задумываясь. Шу не давил и не настаивал. Он перевёл взгляд от мальчика обратно в лобовое окно, может, из-за того, что увидел ещё большую чернь вдалеке над материком, может, чтобы не мучить себя внешним видом Сумие – он надрывал ему сердце и заставлял язык развязываться, всё больше желая спросить лишнее. – Не помню... – выдохнул наконец тот. – Возможно, день или два назад. Шу молчал, ждал, провоцировал продолжать. – Не помню, не могу собрать голову, в ней будто... – кашель, – ...её будто... тисками сдавило? – Температура, – тут же ответил альбинос, всё же опустив косой и немного печальный взгляд на подростка, всё ещё держась к нему в профиль, собственно, как и тот к нему. – Как приедем, сходишь в душ, ляжешь, и я дам тебе жаропонижающее... Небольшая пауза. – И никто тебя не тронет в ближайшее время. – А ты? – сипло и тихо. Куренай спокойно повернул к нему голову, наклонив её так, что волосы закрывали часть обзора.Но даже так было отчётливо видно: Фубуки всё ещё был в достаточно зажатой позе, в этом тёмном углу, но сейчас хотя бы был лицом к нему – повернулся, пока Шу, наоборот, старался этого избежать последние минут двадцать. – Не буду, – их взгляды соединились. –  Если ты будешь против – нет. Блондин молча кивнул и отвернулся, сильнее заворачиваясь в сухой и тёплый плащ. Когда машина остановилась у уже знакомого серо-бежевого дома, Шу, предварительно достав откуда-то зонтик, вышел первым и, обойдя машину, подставил защитный барьер от дождя над местом, где должен был выйти ученик. Он вытянул свободную руку к мальчику, в жесте так и читалась ненавязчивость: захочет – возьмётся, нет – пусть так, лишь бы мог идти. Тот помощь не принял, точнее, не в полной мере: облакотился на расправленную ладонь предпречьем, минимизируя контакт кожа-к-коже, и, оперевшись, тоже вышел из машины. – Пошли, – тихо произнёс Шу, – пятый подъезд, седьмой этаж, квартира сразу слева, помнишь? *** С тех пор как очнулся от кошмара, содержание которого лишь яркими пятнами вставало перед глазами, а ощущение всё ещё накрывало с головой, мир вокруг плыл и таял. Всё: собственные руки, преподаватель, водитель, сидение перед глазами, окно, то, что было в окне, – словно медленно плавилось под воздействием жара неизвестного происхождения. Одновременно с этим затухли звуки – они доносились до головы словно через слой ваты, – время замедлилось, краски не просто потухли, они померкли и приобрели мутный коричнево-синий оттенок. Он говорил с Шу: о чём? – не помнит. В воспоминаниях сохранились – словно старые фотографии – только самые странные и удивительные для мозга моменты (эта маленькая фраза – "не буду" – разносилась эхом по черепной коробке, сталкиваясь и отскакивая от нейронов мозга, не позволяя себя забыть) и резкая, острая боль, отдающая в каждую клеточку обмякшего и тяжёлого тела, но более всего – прямо в висках. Кожа ощущалась как нечто сухое и застывшее, казалось – одно движение – и по ней разбежится трещина. И из маленького раскола сначала медленно и тягуче выглянет красная жидкость, окрашивая сломанный эпителий, а потом – потечёт, оставляя дорожку, падая на ближайшую поверхность и, не долетая, испаряясь от жары. И, когда машина остановилась, а сбоку ошпарило потоком влажного воздуха, который, казалось, ещё не доходя до него, испарялся в атмосфере, возникло светлое пятно – рука учителя – стало страшно: не "вдруг будет больно?", а "пойдёт ли моя трещина дальше, по его руке?". И голова сказала – да; через ужасную, режущую каждый сантиметр тела боль он поднял конечность и, опершись, сделал усилие, вероятно, – последнее. Мир теперь уже не просто плыл, он переворачивался с ног на голову – дождь менял своё направление, зонт не защищал, а набирал воду, здания рушились. Слова Шу проходили и утекали мимо, уносимые нарастающим звоном в ушах – он медленно, как бы безвольно кивнул, так ничего и не поняв, двинулся вперёд. Каждое движение отдавалось болью в мышцах, всех и сразу, без исключения и пощады. Ноги даже не поднимались: они скользили по асфальту, зачёрпывая воду в обувь, они натыкались на каждый камень, они несли куда-то, не разбирая направления. Тело несло и несло, волосы становились всё тяжелее и тяжелее, тянув голову вниз, серость всё смешивалась и растекалась, превращая стройные постройки в бетонные разрухи, в грязно-серую кашу. Плащ на плечах давил к земле, подкашивал и без того ватные ноги. Звуки ощущались как вибрации, которые на подсознательном уровне ретушировались в мирские смазанные слова, кажется, отдалённо напоминали его имя: короткая «ф», протяжная «у», ударная «к». И ещё, и ещё, и ещё. Потом мир шатнулся влево – курс сменился, шаг стал стремительней, правое плечо ощущалось тяжелее левого, на нём было что-то тёплое.В глаза ударил яркий-яркий свет, отшатнул назад, но теплота толкнула ему – свету – навстречу, толкнула дальше. Ноги больно напряглись, оглушая болью голову, когда пытались сохранить равновесие после оступки. Опять толчок, фотон стал ярче, вызывая цветные, но ограничивающиеся коричнево-синим колоритом, пятна. И тут органы опустились вниз, а голова вверх, тело дезориентировалось, пошатнулось, начало оседать, нашло точку опоры в чём-то прохладном, металлическом, плоском, в том, что издало глухую вибрацию при ударе об него. Органы прыгнули на своё место, разгорячённое тело вывалилось и припало к стене, кажущейся не менее горячей, раскалённой, чем всё вокруг. Он бы остался там, видит Бог, там – слишком тяжело, но кольцо, сжавшееся на предплечье, разогнавшее боль по руке, оттащило и заставило преодолевать мышечную преграду. Щелчок. Толчок. Конец светового ада. Тепло. Спина скользит вниз, ноги подкашиваются и больше не держат вес тела, голова откинулась назад – давит изнутри черепной коробки. На секунду перед глазами возникают два красных пятна, но потом взгляд уплывает выше и заволакивается темнотой. *** События того утра также смешались и размылись в воспоминаниях Шу всего за несколько дней после их прошествия. Они были абстрактными, наполненными эмоциями, сильными эмоциями и чувствами: страхом и нежностью, волнением и усталостью, болью и облегчением, жаром и холодом. Они были наполнены внезапным отпуском, которого не было уже давно, ощущением жара под ладонью, бессонными ночами и краткими отключениями в специально передвинутом кресле. Здравый рассудок он, кажется, сохранял до момента высадки из автомобиля, а потом... потом всё как в тумане: все три дня после этого. То, как они пытались дойти до квартиры: Фубуки, шатаясь и останавливаясь, пошёл в другую сторону, а альбинос сначала замер ошарашенный, и потом, нарушив обещание, аккуратно взялся за его плечо. В лифте – отвёл взгляд всего на мгновение – и мальчик начал оседать, но чудом удержался. В коридоре ученик был на грани – пришлось опять нарушить слово – и он тащил его силой в квартиру. Наконец, тот осел на пол и больше ни на что не реагировал. Шу смотрел на него и не мог пошевелиться. Впервые в жизни, наверное, он не знал, что делать дальше. Даже в аэропорту всё не казалось настолько критичным и страшным. Дальше хуже и расплывчатее, даже нет, всё просто пусто: Шу не помнит, как делал некоторые вещи, но факт их неопровержим. Из головы бесповоротно стёрлось, например, как он дотащил Фубуки до кровати. А потом, когда разум уже прояснился, он неожиданно для себя отметил – мальчик был в другой одежде, часть его, часть – ученика. Это, пожалуй, самое удивительное, но были и другие сюрпризы: на плите стояла лёгкая еда, которой раньше не то что не было – он не закупал продукты. Так же и с лекарствами – таких препаратов в квартире никогда не было. Вещи Фубуки, оставшиеся в машине, стояли в прихожей. В конце концов, комната, которую он выделил мальчику, была почему-то убрана, а клининг был неделю назад. Об этом просто страшно думать: он выходил на улицу, пока дома был больной ребёнок, а главное – ещё и понял это не сразу. Монотонная же работа в виде постоянной смены компресса и измерения температуры, отпаивания водой и бульоном смешалась просто в одну картинку перед глазами и никак не хотела уходить. Три дня и две ночи — столько он провёл рядом с Фубуки: не отходил, держал за руку, когда тот метался по кровати, успокаивал, когда кричал от кошмаров, убеждал, что он в безопасности, пока во сне тот тонул и задыхался. Целых пять смен неба подряд Шу то сидел подле кровати, на полу, с рукой в волосах мальчика; чаще, когда всё было спокойно, складывался в три погибели в кресле; реже – нервно работал за столом, каждые несколько минут поглядывая через плечо. Почти полнедели он ждал просвета в небе – Нью-Йорк захватил дождь – и в мутных глазах, говорил сам с собой, прокручивал в голове всё, что могло быть полезно для будущего разговора с Фубуки. То, что он будет – было ясно, как день. Вообще, своё собственное состояние Шу позже показалось крайне удивительным: если бы ему пару лет назад сказали, что он будет о ком-то так заботиться и волноваться, буквально убиваться – послал бы к чёрту, в крайнем случае, в психбольницу. Но сейчас, когда спустя столько времени температура начала падать, лицо полностью расслабилось, а Фубуки наконец ушёл в глубокий, безопасный сон... сейчас ему показалось совершенно нормальным сказать: – Молодец, солнце, ты справился, – улыбнувшись от всего уставшего волноваться и учащённо биться сердца. Но и прикрыв глаза, упасть головой на матрас; запустить руки в собственные волосы, откинуть их; вздохнуть полной грудью и... замерев, заснуть на выдохе – показалось совершенно нормальным. И за окном дождь, словно почувствовав их глубокое, спокойное дыхание, прекратил отбивать ритм. Небо не выглянуло из грозовых массивов, оставляя мягкий полумрак в спальне, но и больше не падало хрустальной водой на землю, будто давая время на передышку, на исправление ошибок, на возможность предотвратить следующую бурю. И даже занавеска перестала трепетать у приоткрытого окна. А снизу стихли шумы вечно движущегося города, прекратилась пульсация человека. Мир будто уснул, Нью-Йорк – этот город никогда не спит – встал на паузу, а пространство вокруг них – замерло в одном мгновении. *** Пробуждение наступило на вдохе: на долгую секунду мир вокруг оставался таким же, как в последний раз, — размытым. Но секундой позже его обдало лёгким ветерком из приоткрытого окна где-то справа, и разум с телом будто ожили: как будто разряд тока пронёсся от кончиков пальцев до самого маленького нейрона. Высохшие губы приоткрылись, чтобы сделать, кажется, самый глубокий вдох в жизни; мышцы напряглись, выгибая спину, подтягивая колени вверх, работая плечами и предплечьями, чтобы приподнять себя выше — ближе к... неважно, просто подальше от кровати. И тут Нью-Йорк нажал на кнопку «плей». Что он делает в кровати? Что он делает в... а где он? Фубуки замер в этом положении: тело оперлось на локти, голова висела на плечах, смотря в потолок, ноги согнуты в коленях, а одеяло давило на них своим весом. Его мысли медленно сходились и расходились, переплывая от одной стороны черепа к другой, вверх и вниз, переворачиваясь и сталкиваясь — проще говоря, образовывали собой непреодолимую кашу, больше похожую на болото. И блондин ещё долго плавал бы в этой вязкой жиже из пары предложений, прокручивающихся, как будто на заевшей пластинке: я в Америке, я уснул в машине, я помню, что я помню (?), я проснулся здесь. И снова: я в Америке, я уснул, где уснул (?), я уснул в машине, я помню это, я проснулся, а разве я проснулся? И ещё раз: я, где я?.. И так бы это и продолжалось, если бы его внимание не привлекло движение с левой стороны — Фубуки повернул голову. На этот раз картинка хоть и была немного отстающей, но чёткой. Рядом с ним, возле его руки покоилась белёсая голова; тело от этой головы уходило за пределы кровати, лежало неудобно и ломано. И не было бы ни одного человека, с кем можно было бы перепутать это тело, эти белые локоны — его учитель. Шу Куренай. Спал подле его кровати в... ...своей же квартире. Новый удар тока прошиб Фубуки, да такой сильный, что дал энергию на то, чтобы сесть. Его взгляд тупо упёрся на картину перед ним: мирно вздымающаяся грудная клетка Шу недолго действовала, как гипнотизирующий маятник. Он смотрел и смотрел, смотрел и смотрел, пока по окну за спиной стали снова биться пока ещё редкие пули-капли, занавеска резко взмыла в воздух, раздувая волосы на затылке, а на дороге снова раздался визг шин. И ступор тела дал пространство для манёвра разума: С одной стороны, Фубуки точно помнит, как сел в машину учителя, не говоря уже и о том, что было до этого. Потом, как наблюдал улетающий самолёт, предположительно – Киямы, где-то высоко в небе, которое тогда ещё было ясным. В голове чётко прокручивался вид из окна, а в ушах, как секунду назад, слышался голос альбиноса, предупреждающий его о... Блондин будто на секунду замер, переводя дыхание, и потом продолжил мысль: о серьёзном разговоре. И последнее – он уснул. Дальше в его голове возникло несколько странных ярких пятен-воспоминаний, но настолько смазанных, что они не помогли объяснить последнее воспоминание — пробуждение здесь. Да и его последствия — нахождение Шу в таком странном положении — тоже. Точный концепт картины никак не складывался. Пришлось сойтись на единственно возможном и единственно правильном: он просто не помнит, как дошёл сюда – был уставшим. Фубуки, конечно же, просто не помнит, что они с Шу сели поболтать в этой комнате, а потом уснули. Так говорил мозг и... надежда. И блондину очень хотелось в неё верить. Снова удар током – теперь очередь тела, а не головы. И тело... чувствует себя лучше. Да, всё ещё в каждой клетке чувствуется свинец, но больше – ничего. Голова кажется менее забитой, а грудь – более подвижной. А это значит – больше скрывать нечего, его не раскроют. А ведь он так и знал, что ему просто надо было поспать. Фубуки глубоко вздохнул и слабо, совсем незаметно, улыбнулся – по крайней мере, немного приподнял уголки губ. И тут же в тело хлынула энергия, которая позволила аккуратно потянуться и сесть поудобнее. Взгляд его не успел побродить по комнате, тем более что она находилась в полумраке непогоды, поэтому раз за разом притягивался к учителю, к его неудобной позе. Внутри возникло желание, которое было тяжело игнорировать, и Фубуки не стал: он стащил одеяло со своих ног, обвил вокруг головы Шу. Ткань повисла на теле учителя, накрывая его. И силы неожиданно закончились, уступив место уколу боли в голове – Фубуки снова замер, переживая это чувство. Сидел долго ли, или нет – не запомнил, точнее, не пытался запомнить, но из этого состояния его вывело движение рядом: Голова Шу немного приподнялась и опустилась обратно, рука, вынырнувшая из одеяла, притянулась к лицу, а вторая опёрлась о край кровати. Белые волосы задвигались, падая в новое положение при каждом новом движении и, наконец, упали в своё привычное положение. Учитель выглядел слегка помято: заспанная щека, никогда его не покидающие круги под глазами были куда заметнее, сами глаза – не только с красной радужкой, но и совсем чуть-чуть с белком. Его пальцы сошлись на переносице, потом потёрли глаза и в целом прошлись по лицу. И тогда, только тогда, их взгляды соединились. Сначала в алых глазах напротив Фубуки увидел только пелену сна, а потом намёки на реакцию – его узнали. И после, спустя пару секунд, он встрепенулся и чётко произнёс: – Фубуки, боже мой, – вздохнул он, и в этом выдохе было столько облегчения, – ты наконец-то пришёл в себя, – вот что он сказал. И Фубуки не просто ударило током, его прошибло молнией.