Жестокий броманс

      Сквозняки-призраки шуршат по лестничным пролётам, будто кто-то шепчет: «Ну что, живы, братцы?»       Ваня Соловьёв стоит у окна — нога тянет, становится хуже к вечеру, когда день вытравливает последние капли мороза и оставляет только грязный московский свет.       Греет ладони о кружку с кофе — тёплый, пахнет горечью, сама жизнь пережарилась. С кухни слышен Игорь — ругается вполголоса, там Соня что-то разбила. Звон стекла — короткий, тонкий, как нерв.       — Я не специально! — кричит Соня, звонко, с этим детским московским акцентом, когда слово выходит как «спицально».       — Не ожидал от тебя другого ответа, Сонь, — ворчит Игорь.       Ваня усмехается. Привычная боль в ноге, и привычная — где-то под сердцем. Живут вот так — трое. Мужики и ребёнок. Почти семья, но не совсем. Или совсем — как посмотреть.       Игорь — весь собранный, вычищенный, даже жёсткие волосы точно под утюгом. Но глаза… глаза всё время где-то в прошлом, где Аня, где кровь на плитке, где ругань, крики и пистолетное дуло, чёрным-пречёрным глазком… Пялится попеременнно на них обоих.       Соня выбегает на цыпочках, кудрявые волосы спутаны, на свитере блёстки.       — Вань, смотри, — говорит. — Я слепила снеговика на балконе.       И показывает ладошку — в ней комочек снега, живой, прозрачный, как стекло.       — Класс, — отвечает. — Только, слышь, если этот снеговик оживёт, скажи ему, чтоб мусор вынес.       Соня смеётся, убегает обратно. Игорь выглядывает из кухни:       — Ты бы лучше ей помог, а не ржал.       — Сам помоги, у тебя ноги две.       — А у тебя язык один, зато как работает.       Игорь улыбается — вспоминает, сукин сын…       Ночью Ваня не спит. Думается сначала про Саню. Саня-Соловей — брат, чёрт бы с ним. Когда-то вместе угоняли тачки. Сначала «восьмёрики» из соседских дворов, барыжили на рынке магнитолами, потом уж пошли всякие «Мерсы», однажды даже парочка спортивных «Бентли» дрифтовала у них по московским шоссе — всё ради понта, ради адреналина.       И был у Вани пёс — Жёлтый. Рыжая дворняга, со шрамом на боку. Ловко запрыгивал в окна присвоенных тачек, будто понимал всё. Жёлтый… Жёлтый бежит где-то рядом, невидимый, дыхание его горячее, собачье, честное.       Потом в мятежной Ваниной голове всплывает Аня. Тёмные, кашемиром струяшиеся гладкие волосы. Мягкие пальцы, латающие и ласкающие. И её кровь.       Затем… Ваня морщится. Кухонный нож, истерика, и кровь его, тёмно-мокрыми пятнами, по тем же следам. И Соколовский — золотой мальчик, что бинтует ему порез. Чай на столе остывает.       Ваня смотрит на руки Игоря — чистые, длинные, с тонкими пальцами. Раньше такие руки держали руль «Феррари», теперь вот — аптечку и бинты.       Ваня потом долго будет разглядывать свой этот глупый шрам на запястье. Каждый раз, когда ладонь дрогнет.       Москва гудит за окном огромным холодильником перед разморозкой. Утром снег — пепел, серый, мягкий. Соня спит, утонув в подушке и обняв плюшевого волка. Игорь в халате, читает что-то в телефоне. Ваня сидит у окна и тянет носом запах кофе, пыли, жизни.       Соня вскоре встаёт, выходит к ним в пёстрой пижаме, чешет глаза:       — Пап, Вань, — говорит. — Вы наконец-то не ругаетесь?       — Не-а, — отвечает Игорь. — Мы просто вспоминаем, кто из нас круче.       — А кто круче?       — Ты, — роняет Ваня, ероша Соне волосы.       И правда. Она — всё, что у них осталось нерушимым.       Днём выходят прогуляться — Ваня хромает, опирается на единственный костыль, но идёт.       Снег скрипит, воздух пахнет бензином и далёкой шаурмячной. У ларька стоит парень, продаёт семечки. Музыка из колонки — Guf — «Ice Baby», тихо, из-под пальто. Машины несутся по трассе.       И у Вани в груди просыпается старое — тот звук мотора, то чувство, когда руль дрожит в ладонях, когда адреналин выше неба. Улыбается сам себе.       «Ещё погоняю», — думает. — «Ещё покажу всем, как надо крутить передачу».       А нога? Нога — ну, что… Металл, мясо, боль. Всё человеческое.       Вечером, когда Соня делает уроки, а Игорь пялится в телевизор, Ваня чинит розетку. Свет моргает.       — Опять фигня, — бурчит Ваня.       — Не трогай, ударит.       — Меня жизнь уже била, не боись.       — Не умничай, электрик хренов.       Молния искрит, свет вспыхивает. На секунду Ваня словно видит себя в этом свете — фотографией. Точками щетина, глаза ввалившиеся, скулы резкие, обострившиеся, плечи чуть перекошены, но живой. Тот, кто спас Соню, кто не сдался.       Игорь невыразимо долго всматривается ему в лицо, а затем тянется, кладёт ладонь на плечо.       — Слышь, Вань… Накатило у меня что-то. Спасибо тебе.       — За розетку?       — За всё.       Ваня кивает. В такие моменты у него в груди что-то тихо гудит — мотор, что не хочет глохнуть.       Иногда ему снится Аня, запах её духов и тот вечер — холодная плитка, блик на баночке со специей, густая кровь. И всё, всё-ё-ё… Рушится.       Просыпается в поту. Игорь сидит рядом, с кружкой воды.       — Опять, — хмыкает.       — Ага.       — Слушай, ты… не грызи себя.       — А кого? Тебя, что ль?       — Меня тоже не надо.       — Тогда кого, Игорь?       Игорь усмехается, гладит по волосам, чуть запутавшись в примятых со сна прядках, и тихо накрывает Ванино оголившееся плечо одеялом.       — Спи. Завтра лучше будет.       — С чего бы?..       — Потому что ты ещё дышишь, дурень.       И Ваня вдруг ловит себя на том, что ему хорошо. Просто хорошо, ведь уверенно держат изнутри, чтоб не рассыпался окончательно.