Некролог для автора

Тишина его нового дома была идеальным соавтором: она ни в чём не перечила и ни разу не критиковала. Только понимающе впитывала скрипящий звук носика гелевой ручки в блокноте и редкое нашёптывание под нос каких-то гениальных мыслей любящего свою работу писателя. Он строит миры. Как бог населяет их марионетками, секреты которых выдумывает с завидным мастерством, воображением и лёгкостью. Так ни один из них — миров или секретов — не похож на предыдущий.

Отредактированные главы, подготавливаемые к печати:

«Мимолётная жизнь»,

«Девять важных дел из рутины убийцы»,

«Забота слепа».

Автор: Юмено Гентаро

В один из до ужаса холодных дней он спускается в подвал в горячих поисках найти там что-то для обогрева своего рабочего места. Юмено всё равно: пусть хоть весь дом покроется инеем изнутри — главное, чтобы инфракрасные волны, переносящие тепло, наконец окутали его писательский стол прочным куполом необходимого для работы комфорта. Ведь с ним он успеет пораньше расправиться с нудным редактированием последних глав своего нового криминального романа и отправить все рукописи в издательство до начала нового месяца. Однако найденное заместо желанного обогревателя тело слегка меняет его планы. Оно лежит в странной, неестественной позе, которую на долю секунды Гентаро искренне признаёт своей — неловкой, чуть скрюченной, будто в последний миг перед своей неизбежной кончиной он пытался от чего-то уклониться. Его обычно не столь щедрое на эмоцию страха лицо искажается, перекрывая выражением немого ужаса прежде неприятное удивление. На «нём» была одна из его любимых вещей — рубашка с жабо, впредь пропитанная свежей, ещё влажной чёрно-алой кровью в районе солнечного сплетения с многочисленными подтёками. Он не кричит, лишь кротко рассмеивается. «Неплохой сюжетный поворот», — проносится в голове, но ноги сами несут его прочь от этой будоражащей разум картины. Наверх — из подвала — в реальность, где всё должно вернуться на свои места и в привычные рамки: в состояние до, когда Юмено ещё никуда не уходил. Но ничего не возвращается. Стоя перед большим резным зеркалом, ещё не в силах до конца собраться с духом — отойти, сесть в близ стоящее кресло, всё обдумать или банально облокотиться на стену — он поднимает на себя взгляд именно в тот момент, когда отражение решает не повторять это движение. У Гентаро, окутанного липким чувством тревоги в атмосфере небезопасности, вдруг получается определить чужое присутствие новым запахом. Он принёс кого-то вслед за собой. Собственная спина, уходящая в глубь гостиной и исчезающая в её беспросветной тени, сподвигает его разбить зеркальную поверхность, в которой он больше не отражался. Беря в руку статуэтку в виде ангельского лика, проливающего свои божественные слёзы от непрошенной слабости и закрывающего их же тремя парами крыльев, Гентаро напрягает скудные мыщцы своего правого предплечья перед броском, пока лучевые кости на его запястье выделяются особенно явно. Зеркало разлетается на мириады мельчайших осколков, большинство из которых отлетают в тело, обильно пачкая в оранжево-алой крови его ладонь с истончившимися пальцами и гипсовые крылья вечно плачущего херувима. Плюя на полученные увечья, он спешно переходит из одной комнаты в другую, где замечает «себя» — стоящего почти впритык к стеклу окна и безотрывно смотрящего через него на сад, преображающийся опадающей сакурой. «Гентаро» поворачивает голову в его сторону с опозданием в семь секунд. Его взгляд пуст, как разлинованная страница блокнота перед началом работы. Юмено понимает почти сразу: воспринимать нечто перед собой как отражение — глупо, ведь оно уже вышло за рамки его идентичности. Тихий ужас постепенно отходит на второй план. Вперёд вырывается любопытство. Этот фантом — его точная копия: упустить шанс узнать обо всём этом получше объективно кажется ему кощунством. Он мысленно нарекает «его» «предыдущей главой», а себя, ненадолго задумываясь, «черновиком-первоисточником». Всё ещё держа в окровавленной, безвольной ладони воплощение святости, Юмено бесстрашно подходит к подоконнику и тянется к «своему» лицу, пристально смотрящему прямо на него, свободной рукой. Только вот дотронуться у Гентаро не выходит — фантом растворяется за миллисекунду до того, как их — его физическая и «его» нематериальная — точки соприкосновения сходятся. Вдохновлённого писателя слегка огорчает такой поворот событий. Но он не сдаётся. Когда его колкие комментарии, адресованные то нечту, пришедшему за ним по пятам, то голой, утопающей в холоде пустоте, начинают из раза в раз возвращаться к нему эхом собственного, запоздалого голоса, маска его спокойствия начинает идти сквозными трещинами. «Быть одновременно автором и персонажем, застрявшим в вечном цикле написания и исправления своей же истории жизни, утомительно!» Полное осознание всего настигает его какой-то по счёту ночью. Прослеживая взглядом за мерцающей линией чёрной пасты, «Гентаро» деловито сидит за столом. В дверном проёме стоит настоящий — бледный, истощённый от постоянного поиска смысла и говорящий с очередным самовыдуманным миром усталыми, прикрытыми глазами. После времени, проведённого здесь один на один с «собой» Юмено понимает, что наконец вырвется из оков этого ужасного творческого замысла. Нужен только толчок — кульминация сюжета. И он оказывается прав. Обстоятельства подворачиваются как нельзя лучше, позволяя запечатлеть этот самый момент. Момент, когда он фокусирует взгляд и не видит «себя» за столом, а в саду раздаётся панический крик. Гентаро подлетает к окну, к зияющей в нём, неровной дыре, через которую в пространство этого странного дома просачивается недружелюбный по температуре воздух. Смотрит и распознаёт очень чётко. Себя. Петля размыкается. Он мёртв. Убит в зловещем, промозглом подвале ещё в самый первый день своего прибытия из Шибуи. Но кому он понадобился? И стоило ли вообще отдавать себя во власть этого кошмарного места? «Сцена в саду является идеальной криминальной развязкой. Ты проделал большую работу. Даже немного жаль, что не получится похвалить тебя лично». — Х-Х-Х-ХИФУМИ!!! ЧТО ТЫ Н-НА-АДЕЛАЛ!!? — на всю территорию частного участка, минуя окна и двери, раздаётся настолько истошный вопёж, что «отдаётся в ушах даже у неживых». — Просто завершил начатое, Доппо-кун, — приподнятый носок лакированной туфли подталкивает туго обвязанный чёрный мешок ближе к краю специально вырытой для него ямы, и тот исправно, с глухим шлепком падает на её глубину, — Теперь ты можешь чувствовать себя в безопасности, мой дорогой друг. — Н-н-но он же был... Он же просто— Взгляд Доппо мечется от свежезасыпаемой в яму земли до бесстрастного, делающего это лица. Не отдавая себе отчёта, он отступает на шаг назад, и почти тут же споткается о лопату, воткнутую между корнями сороколетней яблони. — Просто говорил тебе гадости, — Изанами мягко заканчивает за него, стряхивая оседающую песком грязь с правой манжеты, — Милый Доппо, обычно именно слова ранят нас больнее всего. А я не могу этого допустить, ведь обещал заботиться о тебе. Его тень полностью накрывает дрожащее тело, которое в обычное время он знает наизусть и которое сейчас, в попытках провалиться до базальтовых слоёв Земли, упирается в ствол дерева, когда Хифуми отвлекается от увлечённого закапывания и подходит ближе, чтобы сказать ему что-то ещё. Нежно улыбаясь, он наклоняется, и его следующая, проговариваемая вполголоса фраза заставляет дыхательные органы пока что дышащего организма заледенеть. — ...И теперь, без языка, он будет молчать вечно, — непрозрачный бархатистый мешочек возникает перед раскрытыми в шокированном неверии глазами, непринуждённо покачиваясь в ритме маятника. — Т-ТЫ СУМАСШЕДШИЙ!!! — кричит Доппо и падает на сырую землю, отчаянно вонзаясь в неё пальцами, — Мы... МЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ПРОСТО ПОГОВОРИТЬ!.. — А разве это был не идеальный разговор? — искренне недоумевает спокойный голос, пока его обладатель методично обтирает подошвы своих туфель о перегнившую траву, — Он всё понял и больше никогда не сделает ничего подобного. Я считаю, это была весьма продуктивная беседа. Он бодро выпрямляется, вздёргивает полы пиджака и окидывает взглядом результат своей кропотливой работы. — Вставай, Доппо-кун! Ты пачкаешь свои новые брюки! — КЬЯ-Я-Я!! ПРОСТИ!..

Неотредактированная глава,

к печати не подготавливается:

«Цена старых разногласий».

Автор: Арисугава Дайс

— Вот, что было перед «Забота слепа»! Он больше не мог сочинять истории, ведь сам стал одной из них! Ты только представь: его знаменитая ложь, защитный сарказм, вера в слепую истинность — всё это... закончилось в одночасье! — Дайс вскидывает предплечьями, испытывающе смотря Юмено в глаза, и время от времени потягиваяет напиток за счёт последнего. — Да, Дайсу, он стал историей, но... Не думаю, что это обязательно означает полное отречение от сочинения других, — Гентаро делает в своём блокноте пару важных пометок и вновь возвращается в разговор, опережая сформулированные претензии на свои, только что сказанные слова, — Чего ты точно не учёл, так это писательского духа. — Какого ещё... духа? Юмено откидывается на спинку кофейного дивана, и в его глазах вспыхивает огонь. — Писательский дух в писателе — это навсегда. Это то, что не умирает вместе с телом. Твой герой осознал, что он — персонаж, но и ты не забывай, кем он был до этого осознания, — Гентаро с лёгкой укоризной стучит пальцем по чужой рукописи и делает паузу, давая нагруженным смыслом словам закрепиться у Дайса в уме. — Не стоило списывать «его» с тебя,— Арисугава устало проводит рукой по волосам, но в его голосе звучит скорее досада, чем обида, — Слишком ты сложный, Гентаро, чтобы быть частью чего-то великого, вышедшего из-под моего пера! Юмено смотрит на него без тени насмешки. — Может и так, — серебряная ложка, лежащая на блюдце вместе со стоящей на нём фаянсовой чашкой, задевает последнюю, и слегка проникновенно дребезжит, — В любом случае, вот, обещанная благодарность за твою помощь. Дайсу кажется, что воздух между ними застывает, ведь он очень чётко видит каждую деталь: безупречную линию сгиба на банкнотах, холодноватый блеск прозрачного лака на ногтях Гентаро, лёгкий мандраж своих пальцев, неуклюже сжимающихся на купюрах, и внезапное касание к холоду чужой кожи. Юмено не отдёргивает руку, ощутив это, но его пальцы, держащие деньги, размыкаются почти мгновенно, исключая возможность любого намёка на понравившийся лишний контакт. — Оставишь мне свой черновик?