Расскажи мне.

***

Тусклый свет пробивался сквозь маленькое тёмное оконце. За стеклом горел жёлтым фонарь, и мотыльки, ударяясь об окно, стремились попасть наружу и закружить возле мягких холодных лучей. К их несчастью, выход в большой мир был замурован кустарной щеколдой. Баба, бабушка, бабуся - сидела на кровати и медленно покачивалась, шёпотом напевая старую колыбельную, которую ей когда-то напевала тётя. Бабушка была старенькая и плохо различала людей, но тётю свою помнила - даже лучше, чем внуков и одну-единственную дочь. Колыбельная разлеталась по трубе галанки вверх и оседала росой на траве, её подхватывали птицы и, уповаясь, жадно глотали холодные капли. Бабушка пела, открывая маленький беззубый рот, и замолкала, разглаживая морщины на маленьком худом лице. Слова неразборчивые, слова молебенные - как вербный букет, оставшийся пылью на давно поломанном столе; как мягкие тапочки, носившие ноги по самым тайным уголкам захудалого дома. Как тётя, целовавшая в темечко. Фонарь заморгал быстро-быстро, вгоняя мотыльков в неистовое бешенство, и погас. Стало совсем темно, так, что виднелись только яркие бабушкины глаза, да былинки, падающие с потолка на прогнивший досчатый пол. Бабушка замолчала. Встала, скрипя кроватью, обула тапочки и прошаркала к окну. Ничего не видать, да и ладно. Наверное, лампочку забыли вкрутить. Тоже ничего. Бабушка вздохнула и широко улыбнулась, приметив в окне своё крошечное, едва уловимое отражение. И тебе не хворать. Прокашлялась, прогоняя из горла могильных червей, и направилась к осевшей на петлях двери. Спите, спите, внучки, баба прошагает на кухню, залезет искривлёнными пальцами в шкаф и достанет бутылку святой воды. Горло прочистить, душу исцелить. Вы спите, я не разбужу.