Искусство обольщения дворецкого

Поместье семьи Ким дышало покоем, выверенным до секунды, и пахло старинными дубовыми панелями, воском для паркета и едва уловимым ароматом роз из сада за усадьбой. Этот мир жил по своим законам, строгим и незыблемым. Здесь каждый шаг, каждый вздох был предопределен вековыми традициями. И центром этого идеального мира был он — Чон Чонгук, главный дворецкий. Его безупречный фрак сидел так, будто мужчина вырос в нем, осанка была прямой, как стрела, а взгляд… Его взгляд, темный и бездонный, видел все и ничего не выдавал. Он был живым воплощением порядка, холодным и прекрасным омегой, как алмаз. И в его педантичной жизни был один-единственный сбой — младший Господин Ким. Он врывался в отлаженную механику поместья, как вихрь, нарушая тишину громким смехом и портя безупречную симметрию своим хаотичным присутствием. Он был солнцем, слишком ярким для этих затененных залов, и оно неизменно, с упрямством, достойным лучшего применения, светило на одного лишь Чонгука. Светило так сильно, что подпаливало щеки. Утро в поместье начиналось с ритуала. Ровно в восемь младший Ким, Тэхен, еще пахнущий сном и дорогим мылом, появлялся на пороге кухни с охапкой роскоши. Пионы, орхидеи, редкие сорта роз, которые пахли так сильно, что перебивали аромат свежей выпечки, сделанной заботливыми руками кухарок. — Для мистера Чона, — громко говорил альфа, сияя во весь рот. Чонгук, составлявший в это время меню с шеф-поваром, даже не поворачивался. Его спокойный, ровный голос отсекал надежду на месте. — Пожалуйста, отнесите это на кухню. Пусть горничные порадуются. Им приятнее, чем мне. И букет, стоивший месячного жалования садовника, бесславно отправлялся в простую глиняную вазу, где его лепестки начинали осыпаться с тихим шелестом, похожим на выдох. Конфеты — итальянский шоколад, французская карамель — встречали ту же участь. — Я не употребляю сладкое, Господин, — Чонгук вежливо улыбался, но не более. — Дети садовника будут благодарны вашей щедрости. Или, возможно, ваша сестра. Младшая сестра Тэхена, предательница, которая должна была быть с братом заодно, быстро сдалась под натиском сахарного соблазна. Она жевала шоколад, развалившись в кресле в его комнате, и болтала ногами. — Он сегодня спросил, почему ты опоздал к обеду! — сообщала она с набитым ртом. — Я видела, как он смотрел на твое пустое место. Сначала посмотрел на часы, потом на дверь. Целых три раза! Тэхен хватался за эти слова, как за спасительную нитку. Он строил из них целые замки, где Чонгук волнуется, где ждет, где скучает. Но реальность была жестокой и простой: дворецкий следил за распорядком, потому что это была его работа. Не более того. Намерения Тэхена разбивались о ледяную стену профессионализма. — Можно я буду звать тебя просто Чонгук? Без этого дурацкого «мистер Чон»? — Позволю себе заметить, вам не пристало добиваться расположения слуги, поэтому не обязаны спрашивать меня об этом, — Чонгук отрывается от командования мастерами по замене паркета, окидывает альфу взглядом и быстро отводит глаза. — Но я искренне надеюсь на ваше благоразумие. Панибратское обращение может ухудшить субординацию. И в этих словах, произнесенных идеально ровным, вежливым тоном, заключалась вся бездна между ними. Для Чонгука Тэхен был ребенком, который играет в чувства, не понимая их цены. Его пыл был милым, но несерьезным, как летний дождь — шумный, быстрый и бесследно испаряющийся. Каждый подарок, каждое слово Тэхена дворецкий ставил под сомнение, видя в них лишь каприз, бунт против скучных правил взрослого мира мажоров. А Тэхен, сжав губы в тонкую полоску, смотрел ему в спину, такую прямую и неприступную, и видел не слугу, а единственного человека, который отказывался ему принадлежать. И эта недосягаемость делала желание Тэхена только острее, превращая его в навязчивую идею, в самую желанную цель. Быть дворецким — значит быть тенью. Бесшумной, скрытной, всегда на своем месте. Чонгук довел это искусство до совершенства. Он был не просто слугой — он был живым механизмом, сердцем поместья, которое кочевало по его коридорам, принося порядок и безмятежность. Он знал каждую щель в паркете, каждый шелест листвы за окном, каждую тайну, которую хранили эти стены. И самой неудобной и самой раздражающей частью тихой жизни был для него молодой Господин Тэхен. Для Чонгука Тэхен был подобен комару, назойливо жужжащему в полной гармонии комнаты. Милым, возможно, если смотреть со стороны, но лишенным всякого смысла и глубины. Его ухаживания были не только неуместны — они были оскорбительны в своем легкомыслии. Когда Тэхен преподносил ему цветы, Чонгук видел не жест романтической преданности, а демонстрацию богатства и власти. «Вот что я могу позволить себе, — словно говорил этот букет, — сорвать красоту на другом конце света и бросить к ногам того, кто не может отказаться». Отдавая цветы горничным, Чонгук не просто следовал рациональности: он стирал этот жест, лишал его адресата, превращал в ничто. Конфеты были еще хуже. Они были символом инфантильности. Подарок, который дарят детям, чтобы унять их капризы. «Вот, съешь сладкого и успокойся, перестань докучать». Отправляя шоколады сестре Тэхена или детям садовника, Чонгук проводил четкую границу: омега — не ребенок, и его благосклонность нельзя купить за конфету. Но больше всего Чонгука раздражали слова. Эти громкие, пафосные слова. «Ты забрал мое сердце!» Какая наивная чушь. Чонгук управлял хозяйством. Он управлял счетами, расписанием, персоналом. Сердце — это не поместье, им нельзя управлять по расписанию, его нельзя внести в гроссбух. Такие слова для Чонгука были пустым звуком, театральной речью, заученной из плохого романа. Он не видел в Тэхене мужчину. Он видел мальчика, играющего в любовь, потому что это единственная игра, которую он еще не освоил. И Чонгук отказывался быть его игрушкой. Его холодность была не просто защитой — это была принципиальная позиция. Стена, которую он возводил между ними, была сложена из кирпичей субординации, профессиональной этики и горьковатой усмешки взрослого, наблюдающего за дурачествами юнца. Иногда, в редкие секунды тишины, когда он останавливался у окна и видел, как Тэхен с беззаботным смехом гоняет по лужайке с сестрой, что-то едва заметное шевелилось в его ледяной груди. Что-то похожее на усталую нежность. Но он тут же гнал это чувство прочь. Оно было опасно. Оно могло заставить его поверить в эту иллюзию. А верить было нельзя. Потому что альфы вырастают, их интересы меняются, а дворецкие остаются в своих безупречных фраках, прикованные к своим постам, и только шрамы от несбывшихся надежд портят белизну их накрахмаленных рубашек. Он был неприступной крепостью, а Тэхен — шумным, но безоружным пиратом, который даже не понимал, как начинать осаду. И Чонгук был абсолютно уверен, что эта осада никогда не увенчается успехом. А потом младший Господин Ким уехал. Неожиданно тихо, даже не сказал ничего ему лично. Чонгука это больно кольнуло где-то под сердцем. Но с чего бы, не так ли? Омегу поставили перед фактом вечером перед отъездом старшего сына его непосредственного начальника, Господина Кима, в Лондон. На долгие два года. Глаза Чонгука неверяще уставились в моменте на Генхи, младшую сестру альфы, когда та рассказала ему новость. В день отъезда поместье было взбудоражено. Суматоха, чемоданы, гудки машин под окном. Тэхен, в костюме, выглядел чужим и неестественно взрослым. Они встретились взглядами, когда Чонгук провожал его вместе с семьей Ким. — Безопасного вам пути, Господин Ким, — Чонгук склонил голову в идеальном, легком поклоне. Альфа, отчего-то совсем нерадостный, просто кивнул в ответ. Сухо попрощался с семьей, обнял сестру... И Чонгуку осталось лишь смотреть, как тот разворачивается и уходит, его прямая спина и гордо поднятая голова казались вызовом всему миру. Тэхен улыбнулся ему в самый последний момент перед тем, как сел в машину. И наступила тишина. Сначала она была благословенной. Никто не врывался на кухню с дурацкими букетами. Никто не пытался заговорить с ним в коридоре, нарушая его график. Никто не смотрел на него с тем обжигающим обожанием, от которого хотелось спрятаться. Но через неделю тишина стала иной. Она стала звенящей. Пустой. Чонгук ловил себя на том, что по привычке задерживает взгляд на дверях в столовую в восемь утра, ожидая увидеть сияющую улыбку. Он проходил по саду и его слух, против воли, выискивал знакомый смех. Он отдавал распоряжения повару и в паузе чуть не произносил: «Молодой Господин не любит морковь, уберите ее из рагу», — но молодого Господина не было в поместье. Однажды горничная, разбирая почту, радостно воскликнула: — О, смотрите, открытка из Лондона! От молодого Господина! Чонгук, проходя мимо, замедлил шаг. Он не посмотрел в сторону открытки, но каждый мускул его тела был напряжен в ожидании. Горничная, улыбаясь, продолжила: — Сестре. Пишет, что все хорошо и что он соскучился по ее болтовне. И что-то острое кольнуло Чонгука под ребро. Глупость. Чистейшая глупость. Почему он должен был писать ему? Дворецкому. Всего лишь дворецкому. Как Чонгук и думал — забыл его Господин Ким достаточно скоро. Почему-то в Чонгуке это вызывало раздражение. Но именно в тот вечер, разбирая бумаги в кабинете, он подошел к окну и долго смотрел на аллею, по которой уехала машина. И он с удивлением поймал себя на мысли, что безупречный порядок в поместье вдруг показался ему скучным. Стерильным. Мертвым. Без этого одного, единственного, неправильного и шумного элемента, который все нарушал. Он скучал — осознание пришло внезапно, врезалось в сознание. Он, Чон Чонгук, чья жизнь была образцом самоконтроля, скучал по назойливому комару, по этому яркому, нелепому мальчишке. И это осознание было хуже самой горькой пилюли. Потому что оно означало, что его стена, которую он так тщательно выстраивал, дала трещину. И трещина эта зияла теперь звенящей, просто оглушительной пустотой. И так день за днем. Тишина. Умиротворение. Покой. День за днем. День за днем. Два года затянулись и переросли в три. Тысяча семьдесят три дня. Не то чтобы Чонгук считал, конечно. Слух о возвращении молодого господина пронесся по поместью за неделю, обрастая легендами. Говорили, что от учебы в Лондоне он очень быстро перешел в бизнес по стопам родителя и быстро поднимался по карьерной лестнице. Говорили, он заключил выгоднейшую сделку с английскими партнерами, с которыми не мог сладить даже его отец. Говорили, что он ведет беседу и держится так, что с ним невольно начинают советоваться седые акулы бизнеса. Чонгук отмахнулся от этих сплетен, как от назойливых мух. Его мир был построен на фактах, а не на слухах. Он отдал распоряжения по подготовке комнат, проверил меню ужина и ровно в назначенное время занял свое место у парадного входа, безупречный и невозмутимый, как всегда. По гравийной дорожке медленно подкатил незнакомый ему роскошный автомобиль. Дверь открылась, и на ступеньку легла узконосая оксфордская туфля. И тогда он вышел весь. Чонгук забыл, как дышать. Тот, кто вышел из машины, был лишь отдаленным воспоминанием о юном Тэхене. Плечи, бывшие когда-то угловатыми, теперь были широкими и мощными, заполняя пространство его строгого пальто. В его движениях не осталось и следа юношеской стремительности — только уверенная, почти ленивая грация крупного хищника, знающего свою силу. Он что-то тихо сказал шоферу, и низкий, бархатный тембр его голоса, долетавший сквозь легкий ветер, заставил что-то внутри Чонгука сжаться и забиться в трепетном ритме. Тэхен поднял взгляд и встретился с ним глазами. И это были уже не глаза восторженного мальчишки. Это были глаза мужчины. Настоящего альфы. Глубокие, внимательные, всевидящие. В них не было прежней мольбы — лишь спокойная, неоспоримая уверенность и тень какой-то новой, сложной умудренности. Он не улыбнулся, лишь слегка кивнул, и в этом кивке было больше слов, чем в прежних громких заявлениях. — Чонгук, — произнес он, просто называя его по имени. Без «мистер», без подобострастия, но и без прежней фамильярности. Это было констатацией факта. Констатацией их нового положения. — Добро пожаловать домой, молодой Господин, — голос Чонгука прозвучал сам по себе, вымученно ровно, пока все его существо кричало от диссонанса. Это не он. Это не может быть он. Вечером за семейным ужином Чонгук, как полагалось, стоял у стены, готовый исполнить любое пожелание. И он стал свидетелем того, чего не мог даже представить. Отец Тэхена, всегда скупой на похвалы, обсуждал с сыном условия нового контракта, и Тэхен, отпивая вино, делал точные, выверенные замечания, от которых его отец задумчиво кивал. — Ты прав, — сказал старший Господин, и в его голосе звучало неприкрытое уважение. — Я полностью доверяю твоему видению. Действуй. «Я полностью доверяю». Эти слова повисли в воздухе, ударив Чонгука с неожиданной силой. Он годами ждал, что Тэхен повзрослеет, и вот теперь, стоя здесь, он понимал, что был абсолютно не готов к последствиям. Его взгляд, против воли, прилип к Тэхену. К его сильным рукам, уверенно державшим бокал. К властному изгибу губ. К спокойной мощи, исходившей от него с каждым движением. И тогда он почувствовал это — предательское, учащенное биение в собственной груди. Глухой настойчивый стук, который заглушал тихий звон хрусталя и ровный гул разговора. Это было не просто волнение — это был трепет. Трепет перед силой, перед зрелостью, перед тем, что он больше не мог списывать на юношеский пыл. Перед ним был мужчина. И этот мужчина, встретив его взгляд через стол, чуть заметно приподнял бровь. Легкая ухмылка не скрылась от омеги. И Чонгук, к своему ужасу, понял, что увидел. И это зрелище было одновременно пугающим и пьяняще притягательным. Его ледяная крепость дала вторую сокрушительную трещину. Омега до последнего надеялся, что стена не рухнет окончательно. И верил в это, ибо вернувшийся молодой Господин явно хорошо погулял в Лондоне и уже давно бросил добиваться обычного работника в отчем доме, не так ли? Но Чонгук ошибался. И очень сильно. Европа не просто научила Тэхена ведению переговоров, она вдохнула в него дух откровенности, почти шокирующей для консервативных стен поместья. Его ухаживания, прежде напоминавшие ослепленный щенячий восторг, сменились целенаправленной, уверенной осадой. Он больше не дарил огромные напыщенные букеты. Однажды, застав Чонгука в библиотеке за инвентаризацией фолиантов, он молча положил перед ним на стол один-единственный цветок — изабелловую орхидею, редкую и дорогую. — Она не для кухарок, Чонгук, — тихо сказал Тэхен. — Только для тебя. Цвет твоего халата, который ты надеваешь по вечерам. Чонгук от неожиданности выронил ручку, подняв удивленно брови. Откуда он знал? Он никогда не позволял себе появляться в халате на людях. Но главным оружием Тэхена стали слова. Он утратил всякую осторожность, говоря то, что думал, с пугающей прямотой. Как-то раз, проходя по коридору, он остановился рядом с Чонгуком, который проверял график дежурств. Альфа стоял так близко, что Чонгук чувствовал исходящее от него тепло и легкий, неброский аромат его зрелого феромона — кожи, дыма и чего-то бодрящего, вроде бергамота. — Знаешь, о чем я думал в Лондоне, глядя на всех этих чопорных аристократов? — его голос был низким, предназначенным только для одного уха. Чонгук не поднял глаз от бумаги, но все его нутро было напряжено. — Вряд ли мне дано угадать ход ваших мыслей, Господин. — Я думал, — Тэхен наклонился еще ближе, и его дыхание коснулось щеки Чонгука, — что все их правила и условности — просто трусливая попытка скрыть то, чего они на самом деле хотят. А я научился говорить о своих желаниях вслух, — он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. — Я хочу тебя. Не как слугу. Как омегу, Чонгук. Как свою омегу. Воздух вырвался из легких Чонгука с шипящим звуком. Он отпрянул, как ошпаренный, по спине пробежали мурашки. Щеки, всегда бледные, залил яркий, предательский румянец. Он потупил взгляд, судорожно перебирая листы в руках. — Европа… сильно повлияла на ваши манеры, молодой Господин, — выдавил он, и голос его, всегда идеально ровный, дрогнул. — Вам не пристали такие… откровения. Тэхен выпрямился, и в его глазах вспыхнула усмешка — не злая, но торжествующая. Он видел эффект. Видел трещину. Видел, как затрепетало то холодное совершенство, которое он так жаждал. — Это не «откровения», Чонгук. Это правда. А правду, как я понял, нужно говорить прямо. В лицо, — он повернулся, чтобы уйти, но через пару шагов обернулся. — И дело не в манерах. Дело в свободе. Свободе хотеть. И свободе добиваться желаемого. Он ушел, оставив Чонгука одного в звенящей тишине коридора. Тот прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь загнать обратно вырвавшееся на свободу сердце. Рука непроизвольно потянулась к бархатным лепесткам орхидеи, стоявшей в вазе на столе. В последнее время по всему дому загадочным для дворецкого образом стали появляться вазы с одним цветком. Но очень красивым. Это было ему по вкусу. Слова альфы крутились в голове. Его мир, выстроенный на запретах и субординации, рушился под натиском этой новой, пугающей и такой притягательной силы. Прямота Тэхена стала его главным оружием. Он больше не просил — он заявлял. И каждое такое заявление било точно в цель, растапливая вековой лед в жилах Чонгука. Однажды вечером, застав дворецкого в винном погребе, альфа бесстыдно прижал его к стеллажу с выдержанным напитком. Не грубо, но настойчиво оттеснил, увлекая, казалось, беспечным разговором. Но вскоре тема переменилась на очень даже бесстыдную. — Я представлял, как целую тебя, — выдохнул он, его губы в сантиметре от губ Чонгука. — Здесь, в пыльном погребе, где пахнет дубом и временем. Ты пахнешь так же. Дорого. Восхитительно. Безупречно. Чонгук замер, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. — Господин… это неподобающе... — Называй меня Тэхен, — сказал, как отрезал. — Ох, что это там? Мышь? Послышался шорох. Чонгук повелся и повернул голову в сторону, высматривая, где могла пробежать крыса. Тэхен быстро наклонился и оставил легкий поцелуй на щеке дворецкого. Чонгук покраснел. Впервые в жизни покрылся очень даже заметным румянцем. И сбежал. В другой раз Господин Ким обнаружил омегу в библиотеке поместья. Чонгук умиротворенно читал книгу с достаточно яркой обложкой и броским названием, чтобы понять, что это стандартный омежий роман про любовь. Тэхен умилительно хмыкнул — он всегда знал, что Чонгук носит толстую холодную броню, но внутри он мягкий и теплый, тоже мечтающий об искренней любви. Омега резко поднял взгляд, слыша хмык, и, застав неподалеку альфу, молча наблюдающего за ним, захлопнул книгу, немного испуганно округляя глаза. И сразу же неловко поспешил к дальнему стеллажу, чтобы поставить компромат на место. Щеки заалели, омега смутился от того, что Господин наверняка прекрасно понял жанр книги. Он потянулся к полке, откуда ранее взял ее, но, оказывается, достать легче, чем положить обратно. Пальцы немного не доставали до полки, но на помощь героически пришел Тэхен, помогая поставить книгу. Он невзначай воспользовался случаем и прижал омегу к стеллажу, обдавая горячим дыханием его уши и шею. Этот альфа, боже... Чонгук чувствовал, как от смущения у него поднималась температура. — Не знал, что тебе нравится этот жанр, — ровно сказал Тэхен, не отходя ни на шаг. Дворецкий развернулся в его объятиях, почти уткнувшись носом в чужую грудь. — Забудьте, Господин, это... Это... — Чонгук снова смутился. И готов был признать, что рядом с Господином терял все самообладание и умение разговаривать. Он чувствовал необыкновенный трепет, сердце будто билось о ребра, настолько сильно оно стучало. Не говоря о том, что... Да, иногда Чонгук любил почитать «омежьи» романы. Да, иногда с пометкой «товар для взрослых». И да, Тэхена вместо альф в этих произведениях он тоже любил представлять. — В этом нет ничего позорного, Чонгук, — альфа неотрывно смотрел на дворецкого, не уводя глаз. — Все мечтают об искренней любви. Как жаль, что ты от своей бегаешь, правда? И да, он снова сбежал от Господина. Чонгук терял почву под ногами. Его профессиональная маска трескалась. Он ловил на себе голодные взгляды Тэхена через стол, чувствовал, как краснеет под этим взглядом, и ненавидел себя за эту слабость. Он пытался отступать, но Тэхен был везде — настойчивый, неумолимый, дышащий свободой и страстью, привезенной из Европы. Игра в кошки-мышки началась сама собой — Тэхен хотел быть ближе к омеге, работал половину недели удаленно и в каждый перерыв шел искать дворецкого, лишь бы побыть наедине с ним. Поговорить на какую-нибудь пусть даже бессмысленную тему. Послушать нежный голос. Бесстыдно потрогать чужие руки или плечи. Со временем омега стал привыкать к тактильности Господина, будто их близость становилась нормой. Он всегда находил повод приблизиться к омеге. А вот Чонгук невольно бежал от него, прячась по углам поместья, лишь бы не оставаться с Господином наедине надолго. Его кирпичная стена должна была стоять крепко, но под натиском этого Тэхена... Тэхена, который знает, чего хочет, который добивается чего хочет... Стена упала. И хоть Чонгук этого и стеснялся, но вскоре не мог не признать, что все его фантазии занимает Господин Ким. Фантазии самого разного содержания. Небо потемнело, ветер колыхал деревья в саду. Чонгук, обходя поместье, зашел в большой гостевой зал, чтобы закрыть окна. Огромное помещение погрузилось в полумрак, нарушаемый лишь вспышками молний. Вдруг дверь за его спиной закрылась. Он резко обернулся. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Тэхен. Его волосы были растрепаны ветром, гулявшим по коридорам поместья, в глазах горел тот самый огонь, который Чонгук видел лишь в отблесках молний. — Ты очень хорошо прячешься, омега. Но бегаешь вот недостаточно хорошо. Чонгук прижимается поясницей к подоконнику, хватаясь руками за его край, когда Господин стремительно приближается. — Довольно игр, Чонгук, — голос Тэхена был низким и хриплым, заглушая раскаты грома. Омега быстро сообразил, что нужно не дать загнать себя в угол. Что-то инстинктивное буквально говорило ему об этом: беги от того, кто на тебя охотится, сделай для этого все. Чонгук резко развернулся и быстрым шагом приблизился к центру зала, отступил еще на шаг, наткнувшись на рояль. — Молодой Господин… остановитесь. — Он попытался сохранить спокойствие и контроль над ситуацией, но все его тело чувствовало, что просто так он отсюда не уйдет. — Нет, — он приблизился вплотную настолько быстро, что омега не смог отойти от рояля далеко. — Я ждал три года. Строил себя. Становился тем, кого ты не сможешь отвергнуть. Я устал ждать. И я вижу в твоих глазах, что ты тоже устал сопротивляться, не лги себе. И наконец поцеловал его. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это было завоевание. Жесткое, властное, полное накопившейся за годы тоски и желания. Чонгук попытался оттолкнуть его, но его руки бессильно уперлись в грудь Тэхена. — Господин, нет... Мы не можем... — Что не можем, Чонгук-а? — говорил альфа, вперившись взглядом темных глаз в любимого омегу. — Любить друг друга? Можем, конечно можем... Я больше не хочу ждать. — Я... Я... Господин... — смог лишь промямлить Чонгук, пока жадные губы младшего Господина не заткнули его вновь. Он плавился в этих руках. Да, он хотел этого. Да, он желал этого. И затем… Затем он сдался. С тихим стоном, вырвавшимся из самой глубины его души, он ответил на поцелуй. Его пальцы впились в ткань пиджака Тэхена, притягивая его ближе. Они рухнули на крышку рояля, оглушительно прозвеневшую басовым аккордом. Стоило альфе начать раздевать желанную омегу, как тот уперся в широкую грудь руками, промычав в припухшие губы Кима: — Господин, нет, это неприлично... В спальню, давайте в спальню... — щеки налились румянцем, скрываемым полумраком. Тэхен только хмыкнул на эти слова, оставив долгий поцелуй на шее. — Мы пойдем, Чонгук-а, но только после того, как глубоко поймем музыкальное искусство, мм? Руки Тэхена были повсюду — срывали с него галстук, расстегивали пуговицы жилета, голодно касались обнажающейся фарфоровой кожи. Каждое прикосновение оставляло огненный след. Чонгук, всегда такой сдержанный, теперь стягивал с Господина рубашку, его пальцы дрожали, а губы были жаждущими и требовательными. Кажется, от стены не осталось и кирпича. Тэхен все разбил. — Господин... — это было уже не предупреждение, а мольба, признание. Капитуляция. — Тихо, — прошептал Тэхен в его шею, срывая с него последнюю одежду, — просто чувствуй. На фоне ярости стихии, в полумгле огромного зала, они, наконец, слились в едином, неистовом порыве. Это была не просто физическая близость. Это было землетрясение, сметающее все преграды — Господина и слуги. Крики Чонгука тонули в раскатах грома, а слезы, катившиеся по его щекам, были слезами долгожданного освобождения. Чонгук проснулся от того, что солнечный луч пробился сквозь щель в шторах и упал ему на лицо. Он зажмурился, недовольно фыркнув. Он лежал в своей прежде всегда идеально опрятной комнате, но теперь в ней царил хаос — одежда брошена кучей где-то у входа, простыни спутаны, на пояснице лежит тяжелая рука. И он был не один. Рядом, крепко обняв его за талию и уткнувшись лицом в его шею, спал Тэхен. Его дыхание было ровным и спокойным. Чонгук осторожно повернулся, боясь его разбудить. Он смотрел на спящее лицо — повзрослевшее, сильное, но в расслабленности снова напоминающее того юного мальчишку, который когда-то дарил ему цветы. Он протянул руку, чтобы отодвинуть прядь волос с его лба, но остановился. В дверь тихо постучали. Голос горничной прозвучал испуганно: — Мистер Чон, извините, если помешала. В главном зале… крышка рояля треснула. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как по его щекам растекается горячая волна стыда и... странного, непривычного счастья. Альфа рядом с ним пошевелился и, не открывая глаз, улыбнулся — лениво, довольно, как сытый кот. Горничная, не получив ответа, видимо решила, что он еще спит, и ушла. Чонгук не сдержался и тихо рассмеялся. Тэхен наконец открыл глаза. Его взгляд был ясным, спокойным и полным безграничной нежности. Он потянулся и поцеловал Чонгука в губы — уже нежно, почтительно, но с несомненным правом хозяина. — Доброе утро, моя омега, — сказал он. И Чонгук, вместо того, чтобы возразить или смутиться, просто вздохнул и прижался лбом к его плечу. Впервые за долгие-долгие годы он был дома. Не просто в поместье, а в объятиях человека, который преодолел достаточный путь, чтобы завоевать его. Наверное, счастье так и ощущается? Во всяком случае, омега точно был счастлив.