Четыре года

      Аркаша удивляется короткому стуку в дверь, ведь никого не ждал. Он с улыбкой досматривает последний рилс, выключает плиту, оставляя плов настояться под крышкой, и идёт в прихожую. Даже не смотрит в глазок, перед тем как открыть.       Только стоит ему увидеть незванного гостя, как улыбка с лица исчезает. Сердце замирает, дыхание замедляется, момент растягивается.       Мир то ли крошится, то ли собирается из кусочков воедино. — Привет, — тихо, с извинением.       Аркаша моргает. В ступоре стоит секунду, две.       Внутри настолько огромный шквал эмоций, что он совершенно не может понять, как отреагировать. С одной стороны, перед ним стоит Марин. Живой, настоящий. Точно не голограмма, не манекен. С другой, он, вроде как, умер почти четыре года назад. Разбился.       Аркаша не смирился с его смертью, нет, не отпустил, но по прошествию двух лет стало полегче. Да, всё ещё каждый месяц приходил на могилу, чистил, оставлял цветы, разговаривал.       Но вот на пороге Марин. Подзагоревший, с отросшей бородой с седыми волосками, накаченный, уверенный в себе (за исключением извиняющегося взгляда и робкого ожидания реакции на пороге). И то ли Аркаша сошёл с ума, то ли Марина стоит убить прямо на месте. — Марин…? — внезапно срывается с губ. Тот кивает. — Блять, мне же не кажется. — Не кажется, — выдыхает Марин родным голосом своим и поправляет шлейку рюкзака на плече. — Нам бы поговорить. — Поговорить? — шокированное, пытающееся осознать. Марин снова кивает, уже не так уверенно в том, что его пустят за порог. — Я тебя хоронил, — а голос срывается. — Я стоял рядом с твоей рыдающей мамой, поддерживал, хотя сам был готов уйти за тобой. А ты, оказывается, живой… Как ты жив вообще? — Я не мог по-другому, прости, — пристыженно отвечает Марин. — Тогда не мог. Это всё было подстроено, я… долго объяснять, — и переминает пальцы. — Подожди, «долго объяснять»? Ты, блять, исчез, оставил меня и… и всех на четыре, мать его, года, и сейчас тебе «долго объяснять»? Ты шутишь? — Прости, я… да, идиот, мудак, уёбок и все эти прекрасные слова, которыми ты меня назовёшь ещё не раз. Но я не знал, что делать. Мне хотелось исчезнуть, убежать, и я не видел другого выхода. Так было проще всего, признаю. Но и ты меня пойми… — Я тебя никогда не пойму, — отрезает Аркаша. — Это эгоистично. — Да. — И что тебе это дало? Теперь ты знаешь, что делать? — а голос дрожит. Аркаша скучал. Конечно, скучал. — Спустя четыре года, после того как тебя закопали, ты внезапно всё понял? — Да, — повторяется Марин и делает несмелый шаг вперёд. — Я понял, что не могу без тебя. Невыносимо, пусто. Всё вокруг не имеет смысла без тебя. И мне очень жаль, что я так поступил, но я не знал, как вернуться. — А сейчас как ты это сделал? — защищается Аркаша. — Почему не мог месяц назад? Год? Два? Три? — Прости, — выдыхает Марин.       Он взглядом замечает, как изменилась аркашина квартира за всё это время: новый коврик у двери, растения (хотя клялся, что ни одно не сможет и дня прожить) стоят по углам, нетипично яркие картины, повсюду листы с нотами, провода. Да и сам Аркаша сильно поменялся: волосы теперь по-другому стрижёт и укладывает, в одежде стиль более мягкий, взрывной, щетина уже темновата, отрастает быстро, а на ногах смешные носки с утками. Прошлый Аркаша бы в жизни такие не надел: он же мужчина. — Ты понимаешь, что я тебя ненавижу? — выдавливает он из себя, и Марин прекрасно видит, что он срывается. — Да. И я тебя очень сильно люблю, — выдыхает Марин, постепенно теряя надежду, что его пустят, что его ждали.       Но вот Аркаша делает шаг-другой вперёд, отталкивает дверь и притягивает к себе. Обнимает. С рвением, сильно, сжимая в больших руках, с немой просьбой больше никогда-никогда не исчезать, не оставлять. Марин и сам прячется в нём, чувствует, как бешено бьётся его сердце, как на плече остаются слёзы, как чуть ли не трещит футболка под давлением пальцев. Аркаше и страшно, и невыносимо ощущать тепло его кожи, родной запах, прикосновения рук, о которых он мечтал и грезил последние четыре года. Просто хоть раз — последний раз — оказаться в его объятиях, поговорить хотя бы пару минут, послушать, поспорить, хоть что. Это огромное облегчение, но вместе с тем — тугая боль. — Мудак, — бросает между всхлипами Аркаша — и слово тонет в пропахшей долгим отсутствием футболке.       А Марин понимает, насколько скучал, только сейчас. Когда вблизи — а не в видео — слышит голос. Когда может обнять и обнимает всё крепче, будто желая на мгновение слиться в одно целое. Все чувства, копившиеся последние несколько лет, рвутся наружу — и Марин не в силах их сдерживать. — Не думай, что я тебя простил, — с обидой, резко, но всё ещё в объятиях. — Я и не жду прощения, — сипло отвечает Марин. А в голосе всё: преданность, вина, извинение, боль, запрятанная глубоко-глубоко, страх, мольба. — Ещё бы ты ждал, — горько усмехается Аркаша. — Живой… а я четыре года жил без смысла. Всё время думал, — дрожь в каждом слове — и Марин не сдерживает эмоций, вздрагивает, понимая, что натворил, — а если бы сделал тогда что-то по-другому? Может, ты был бы… жив, — а они всё ещё стоят за порогом. Аркаша сжимает футболку, впервые настолько откровенен, близок. Но это явно того не стоило. — А ты просто где-то ходил. Жил.       Марин молчит. Внутри всё слово за словом жмётся, но он не оправдывается. Знает, что виноват. — Я думал, что делаю правильно, — тихо. Чуть ли не одними губами. — Что если исчезну, то всем станет легче. А потом понял, что никому не стало. Ни им, ни мне, ни… тебе. — Как мне могло стать легче? — Аркаша осторожно отстраняется, но продолжает держаться за плечи, боясь, что Марин может раствориться в любую секунду.       Он не переживёт, если всё это — одна сплошная галлюцинация. — Прости, — продолжает извиняться Марин, протирая ладонями заплаканное лицо. — Зачем ты вообще пришёл? — сломанным голосом спрашивает Аркаша. — Хотел… хотел увидеть тебя. Просто убедиться, что ты… живёшь, что у тебя всё хорошо, — а взгляд глаза в глаза. Болезненный, но настоящий. — Идиот, — и снова обнимает. — Хочешь поесть? Я только приготовил. — Ты готовишь? — усмехается Марин и шмыгает носом. — Придурок, — отвечает Аркаша, и Марин абсолютно с ним согласен. — Так будешь? — как вопрос, готов ли он вернуться, снова существовать, быть живым тут, рядом с ним. — Буду.       И Марин переступает за порог. Возвращается в ту жизнь, откуда когда-то сбежал. Где натворил кучу дел, сделал миллионы ошибок, но готов разобраться, признать вину, признать, насколько все ему дороги, пусть и ценой огромной лжи.