Мама

      Юй Цзыюань вовремя вспомнила, какое хао носит, и затаилась, как паучиха в тени, выжидая. К притащенному мужем оборванцу она была демонстративно равнодушна, смотрела мимо, как на пустое место, не мешала Фэнмяню делать, что заблагорассудится: все равно это было ненадолго. Она выжидала, и ее терпение, наконец, было вознаграждено: муж отправился на совет в Цишань, так что ей оставалось лишь подготовить все, чтобы подозрение не пало на нее ни тенью, ни отголоском.              — Я отправляюсь на ночную охоту в Нинчуань, Яньли, ты остаешься за главную. В моем кабинете сметы на Цинмин, проверь.              Дочь привычно поклонилась, уверяя, что все сделает, как говорит матушка. Цзыюань знала: бумаги займут ее надолго, тем более в них намеренно сделано несколько ошибок. Приказ наставникам плотно занять наследника, так, чтоб не поднял головы от книг, был отдан заранее. Щенок этой суки-Цансэ будет предоставлен сам себе и, конечно же, отправится на дальний пирс — эту его привычку она уже знала.       Иньчжу притащила щенка, как и ожидалось: связанным и с надежно заткнутым ртом, на его виске расплывался свежий синяк. Время подбиралось к часу Хай-чжу, и все было уже готово: ловушка начертана, талисманы развешены. Со стороны Илина доносился тоскливый собачий вой, а от мрачной громады первого из череды Погребальных холмов тянуло тьмой и запахом старой крови. Цзыюань не боялась ни этой тьмы, ни тварей, что могли прийти на выброс ци от ритуала. Она, урожденная Юй, лучше многих знала, что собирается сделать и насколько темным будет это деяние. Но ей во что бы то ни стало нужно было защитить положение своего сына и отомстить мужу, отобрав у него последнюю частичку памяти о той суке, что до сих пор была в его сердце.       Место было то самое. Она не могла ошибиться: за пять лет от могилы, в которой упокоились беглый слуга и бродячая заклинательница, не осталось и следа, но над ней возносило странно искривленный ствол и почти безлистые ветки очень приметное дерево. К нему она и прикрутила мальчишку. Живучий, как нечисть, он уже пришел в себя и злобно сверкал на нее нечеловечески-светлыми глазами, столь похожими на глаза его матери, что хотелось вырезать их. Но это еще успеется. В любом случае сегодня вэйское отродье воссоединится со своими мерзкими родителями. И больше ее А-Чэну ничто не будет угрожать!       Пять лет назад Цзыюань не знала, что у суки родился щенок. Ей не сказали об этом, впрочем, она не приказывала докладывать ей о том, как живут Вэй Чанцзэ и Цансэ-саньжэнь, только об их передвижениях. И пока они шарахались подальше от Юньмэна, ей было плевать на них. Но когда они оказались так близко — в Илине, всего ши полета на мече, если постараться! — встревожилась.       На ту ночную охоту она собиралась, словно на войну, хотя и не могла взять с собой никого, кроме Иньчжу и Цзиньчжу, но надеялась, что отравленные стрелы сделают за них хотя бы половину работы. А все оказалось много проще! Эти двое были ранены тварью, на которую и охотились. Какая-то помесь сколопендры и скорпиона, ростом в три чжана, растопырилась на всю поляну и заплеталась вокруг стволов, как невиданная змея. Тварь была ядовита, так что свои отравленные стрелы им тратить не пришлось — только добить беспамятного Вэя, а вот Цансэ, как и ее щенок, оказалась на диво живучей, пришлось сразиться с ней. С каким же наслаждением Цзыюань гоняла ее кнутом, стараясь попасть по лицу и груди, и потом еще позволила себе выплеснуть ярость, когда сучка упала! И ведь она все равно еще дышала, когда Цзиньчжу и Иньчжу сбросили ее в вырытую яму, еще хныкала, когда на нее сверху они свалили труп ее муженька и начали засыпать. Цзыюань сперва хотела и тварь поверх кинуть, но туша, хоть и тонкая, все равно бы не поместилась. Да и упускать такой трофей было жаль — Цзыюань спрятала ее в цянькунь.       Если бы она знала, что у суки остался щенок... Впрочем, когда узнала — когда ее тряпка-муж бросился искать отродье, — понадеялась, что то сгинет в Илине. Глупо, да, она поняла это, когда Фэнмянь приволок эту живучую нечисть домой. Может быть, тогда, пять лет назад, у нее бы не хватило решимости убить ребенка, бывшего на считанные дни старше ее А-Чэна. Но сейчас ее сердце было закалено, как сталь ее меча. Рука не дрогнет.       Подойдя к привязанному щенку, она сорвала с его лица обслюнявленную тряпку, ничуть не удивившись, когда он не стал рыдать, только хрипло и зло спросил:       — За что, госпожа Юй? В чем этот провинился?..       — Ты существуешь, этого достаточно, — соизволила она ответить.       Отошла: Цзыдяню нужно было достаточно места, чтобы бить в полную силу.       — А теперь зови свою мамочку, щенок.       Кнут развернулся и заискрил.              Цзыюань так хотела, чтобы дух этой суки услышал, как ее щенок скулит! Но она никуда не торопилась, хотя времени у них было немного — лишь одна ночь. Потом они должны были лететь в Нинчуань, показаться там и, наверное, все же поохотиться, чтобы все соответствовало легенде. Было бы странно, что она — Пурпурная Паучиха — ничего не поймала и вернулась домой без трофеев. Так что пара ночей там, да, и пара дней на местном постоялом дворе. Но сперва — дело.       Цзыдянь с самого детства был продолжением ее руки. Лучше и вернее меча, послушнее и куда смертоноснее. Именно за то, как она управляется с этим жестоким духовным оружием, ее и назвали Цзы Цзычжу: только в ее руках единственная плеть превращалась в десятки, подобно ловчей сети, которую бросает на добычу паук-охотник. Но сейчас это была одиночная, узкая и хищная плеть. Сейчас Цзыюань с трудом сдерживала желание убить щенка с одного удара. Нет, сперва она убедится, что дух суки-Цанцзэ давно развеялся или пожран тьмой Погребальных холмов, а для этого ей нужно, чтобы щенок вопил, вопил как можно дольше и громче.       Первыми ударами она разорвала его одежду, кнут оставил лишь несколько поверхностных царапин, рассек кожу неглубоко и чисто. Щенок молчал, только задышал резко и прерывисто. Ненависть и память алой пеленой опустились на ее голову, и следующий удар стал тяжелее: запахло свежей кровью, несколько капель долетело до ее лица. Цзыюань довольно улыбнулась: сиплый вскрик заметался под кронами, затихая в ночной мгле. Она подождала, пока его сменят влажные хриплые вздохи, послала в плеть еще ци и ударила снова.       — Зови же, ну? Зови свою мать, ублюдок!       Только на пятом ударе он сдался, наконец закричал, тонко и отчаянно:       — Мама!              ***              Она давно забыла, каким было ее имя, как звали ее детей, сколько их было. Она помнила лишь приказ, вписанный в сам ее дух так, что остался бы нерушим, когда и основы мира рухнули: «Защищай». И она защищала, а потом, когда они — ее подзащитные — повзрослели, состарились и умерли, она уснула. И сон ее был так глубок и долог, что мир забыл прежде гремевшие имена ее и тех, кого она должна была хранить, и прахом земным стало имя ее народа и богов, которым они молились. Она плавала в своем забытьи, отчего-то не имея свободы уйти и раствориться в круговороте цзин и ци, пока что-то не заставило ее очнуться.       Она услышала зов: едва цепляющаяся за умирающее тело душа молила ее защитить, но не себя — сына. Она пронеслась сквозь это тело, выпив его последний вздох и биение ци, впитала в себя ее память, чтобы узнать, кого ей искать. Но сон ее длился слишком долго, и сил было меньше, чем у огонька свечи на ветру. Ребенок не умер, но и не жил беззаботно, так что, когда его нашли и забрали, она была рада. Теперь она могла отправиться туда, где было много, очень много силы: если ее снова позовут, она не хотела быть беспомощной и слабой. А тьма или нет — значения не имело.       Течение времени было для нее бессмысленным, неощутимым и неважным, важна была только сила. Сколько минуло лет, когда она, занятая поглощением тьмы из ближайшего источника, вновь услышала зов, ей было неизвестно. Но голос показался ей смутно знакомым, а когда она приблизилась и узнала его — того своего подопечного, ради которого ее разбудили —разгневалась. Она отдавала это дитя тем, кто обещал позаботиться, и что же видит теперь?! Люди! Верить им было нельзя. Кто-то, кого она уже не помнила, однажды сказал: «Хочешь, чтобы было сделано хорошо, сделай сама».       Что ж, придется делать.       Она ринулась вперед, неощутимая и невидимая.       Кажется, она выпила слишком много силы из того темного источника: кнут в ее руке, разделившись на два хвоста, изменил цвет на мертвенно-зеленый, перехлестнул два горла — и она с недоумением проводила глазами покатившиеся с обуглившихся шей головы. Впрочем... Это было не важно. Эти две... она не могла называть их женщинами, потому что ничего женского в них не осталось уже давно — они были ей не нужны. А та, в чье тело она вошла, как нога в идеально сшитый сапог, тем более не заслуживала жить. Не жена, не мать, даже не учитель — просто злобная сука. Ее память говорила: такой ее сделали, воспитали, сломали и искалечили. Но жалости не было. Она знала: всех ломают и калечат, такова жизнь. Но можно все равно защищать, любить и ласкать, гореть и светить для близких. А можно быть молнией, которая жалит и жжет. Юй Цзыюань — она попробовала это имя на вкус, примеряя к себе — сделала свой выбор.       Кнут обратился кольцом, охватил палец, слегка пульсируя, словно примерялся. Духовное оружие потеплело, в лиловом самоцвете мелькнули зеленые искры, застыли в сердце камня, как оса, заключенная в янтаре. Не мертвая и не живая оса, готовая проснуться и ужалить снова, когда потребуется.       Она посмотрела вперед, встретилась взглядом с покрасневшими от слез, но все равно очень ясными серыми глазами.       — Мамочка? Мама! Ты пришла!       Она вдохнула полной грудью и выдохнула тихо, пробуя свой новый голос:       — Я пришла.       Пусть будет так. Теперь ей предстоит стать его матерью. И еще тем двоим, которые ни в чем не виноваты. Их уже начали ломать, но теперь она постарается выправить согнутое и срастить сломанное. У нее наконец снова есть силы и цель. Она защитит.