Всему виной стала солёная вода

Сердца у Багги нет, и это не метафора — Михоук прижимается ухом к чужой груди и слышит только шум прибоя. Пальцы тянутся к чужому запястью, стараясь нащупать пульс — показалось, может быть — но и там тишина. Михоук не спрашивает. Ответов честных от Багги не дождаться, потому что тот клоун не только внешне, его слова и слезы в моменте ничего не стоят — перформанс, не более. Выступление длиною в жизнь. Михоуку хочется стереть этот дурацкий грим, размазать багровую помаду по чужим губам — может быть, даже своими собственными — и увидеть хоть что-то настоящее. — Ничего интересного там нет. Багги говорит, и смотрит как-то устало, но мгновением позже снова возвращается к образу, растягивая губы в улыбке. Михоук чувствует вызов в каждом слове, вот только его меч не может разрубить чужую маску (и тело, если быть честным), а пальцы давно одеревенели от веса стали и не в состоянии даже потянуть за узелок на чужом затылке. Спрашивать у Шанкса, что же там под нарисованной алым улыбкой, смысла тоже особого нет — Шанкс, как дурак, ведётся на выбранное Багги амплуа; не вдается в детали, в которых кроется дьявол. Может быть, не хочет испачкаться в помаде и пудре, а может просто слеп в своей уверенности в том, что знает Багги лучше всех. Да и разобраться самому кажется куда более интересным. Чужие волосы пахнут морем, и Михоук безжалостно наматывает их на кулак, не обращая внимания на слезы и крики, ведь все это фальшивое. Он вжимает клоуна лицом в подушку, наваливаясь на него всем весом, вдыхает запах полной грудью, и Багги под ним затихает. А стоит Михоуку отстраниться, то в ответ он получает только сощуренный недовольный взгляд из-за размазанной подводки. Нет ни сбившегося дыхания, ни страха — потому что Багги не дышит и ничего не чувствует. По-настоящему, кажется, Багги интересует только море — он смотрит на него то ли с любовью, то ли с ненавистью, стоя на пирсе, но из-за фрукта не может даже коснуться, и в такие моменты Михоуку хочется притащить сюда Шанкса и бросить его к чужим ногам, заставить вымаливать прошение. Он единожды говорит об этом вслух — Багги смеётся, и его взгляд теплеет на несколько градусов; клоун пачкает помадой щеку Михоука в качестве импровизированной благодарности и говорит оставить Шанкса в покое, что-то о юности и глупости — мечник не слушает, только смотрит как шевелятся чужие губы. Где-то во всей этой истории с фруктом чувствуется подвох — он слышал ее в двух интерпретациях, от каждого участника событий, и что-то не сходилось. Шанкс говорил, что испугался возможной смерти Багги, а клоун словно никогда и не обвинял Шанкса в том, что чуть не погиб — скорее в том, что не смог заработать побольше белли. — Неужели тебе богатства дороже жизни? И впервые Багги отвечает честно — может быть, из-за лезвия Ёру у шеи (глупость). Может быть, потому что Михоук целует его пальцы и смотрит прямо в глаза. — Моя жизнь бесценна, понимаешь? Это значит, что у нее нет цены Это сквозит непринятием себя, и Михоуку хочется возразить, что каждый человек чего-то стоит. Вот только Багги даже не человек, Багги — ходячий труп, оставивший свое сердце среди бездонных вод. Однажды клоун роняет фразу про восхитительную мимолётность бытия некоторых существ. Михоук разрубает напополам мотылька, кружащего у настольной лампы, и смотрит на то, как Багги пачкает пальцы в пыльце, подбирая останки насекомого. — Ах, если бы только ты мог так же поступить и со мной. Не то чтобы Михоук не пробовал. Лезвие Ёру стремилось настигнуть Багги не единожды, но тот всегда оставался цел, к раздражению мечника, разве что прядь голубых волос как-то раз оказалась срезана черной сталью. И тут дело было даже не в чужом фрукте — Михоук видел собственными глазами, как Багги пустил себе пулю в висок, а потом как ни в чем не бывало встал, стянул с плеч испачканную рубашку и продолжил наносить макияж, сетуя на плохо тушующиеся тени. Это стало своего рода травмой для Михоука, и на логичный вопрос — а какого, собственно, чёрта только что произошло — клоун просто глупо похлопал глазами. — Чтобы ты не расстраивался, что не можешь убить меня. Никто не может, ничто не может. Больше Михоук ничего не спрашивает, потому что со временем осознает, что ответы Багги не то, что он хочет слышать на самом деле. Другое дело — эхо волн под чужими ребрами. И именно поэтому маска клоунская сама падает к ногам мечника, ленточка атласная рвется от силы чужих чувств. Багги смеётся — пусто и глухо. — Я же говорил, ничего интересного. Но Михоук видит под маской бездну, которая смотрит на него в ответ вечной жизнью; что-то куда более привлекательное, чем условное «ничего». Он тянет руку, касается чужого лица без грамма макияжа. — Теперь расскажешь? Багги молчит долго, прежде чем начинает тихо и мягко, словно это не более чем мрачная сказка для взрослых: — Ох не могу поверить что тогда не взял с собой цветы…