вены сворачиваются в полный месяц, крутят кости и ломают звёзды

Зубы скалятся на полке, трескаясь о стекло банки. Глаза, такие разные по цвету, выстроены в рядочек, и взгляд бегает по комнате. Что-то трещит, возможно, кисть или стопа дёргается, в очередной раз пытаясь добрать до лака для ногтей. Феликс кидает подушку в сторону, и та с неприятным писком ударяется о стену, щемит, скорее всего, кисть. Часы показывают. Без двух минут полночь. В окно раздаётся стук. Ли смотрит — пустота, но стук повторяется. —Замолкни, Хван. —Только если принцесса наконец-то выйдет без опоздания. —Минута, тридцать пять и три. Издеваешься? Феликс встаёт с постели, потягиваясь, и все косточки хрустят, трещат, сыпятся. Он идёт к окну, открывая его, и только после этого кисть, выбравшись из плена подушки, буквально прыгает на свое место, и Феликс посильнее вкручивает её. Часы отбивает полночь, и Ли наконец-то видит Хёнджина. Вампир выглядит... —Восхитительно? —Отвратительно. Кто тебя краситься учил? —Извини, я все ещё не отражаюсь.. Феликс цокает, подходит ближе и стирает смазанную помаду, осыпанные тени. —Да ладно тебе, всё равно хэллоуин. —Я не собираюсь позориться, находясь рядом. —Конечно, куколка, ты говоришь это каждый раз, когда мы собираемся. Феликс фыркает. —Пошли уже. Опаздываем. Из-за тебя. —Из-за меня, конечно. Хван догоняет и берет Феликса под нормальную руку, которая не оторвется в любой момент, заметив что-то блестящее где угодно. —По городу мы ходим... —Я помню, жизнь моя, как мы ходим. —И ты не зовёшь меня.. —Милыми прозвищами, от которых тебя и твои части тошнит. —Почему ты всё знаешь!? Хван смеётся, обнажает клыки, которые отражают лунный свет, и Феликса это бесит всё сильнее. —Хорошо, после хэллоуина мы запремся у тебя дома, и я буду притворяться тупым. —Ты и есть тупой. Ли быстро целует в полумесяцы щёк, смазывая тени или румяна, он не знает и знать не хочет, и идёт дальше. 🌟 Раз. Ножичек упал на руку, царапая не слишком глубоко, чтобы умереть повторно, но ощутимо, чтобы поморщиться. Если бы только Хан Джисон был осязаемым. Два. Со стены падает картина, объявляя о чужом присутствии. До заветных четырёх нулей остаётся всего несколько секунд, где-то около минуты. Три. Дверь раскрывается ветром, ножик всё таки падает, приземляясь на лакированные туфельки, которые навечно будут начищены. —Маятник? —Ломаный. Минхо наклоняется, доставая нож. Кровь засыхает за пятнадцать секунд, превращаясь в дурацкий комочек, который даже не пачкает идеальные туфли. —Пыль. Хан стряхивает невидимость с плеча Ли и поправляет галстук. Вечно живой цветок в нагрудном кармане легко покачивается от искусственного дыхания. —С юбилеем. —Смерти? —Свадьбы. —Мы не женаты. —Но ведь женихи. Джисон хвастается кольцом, которое давно уже должно было окислиться, разложиться и перестать существовать, но которое красиво и мёртво сидело на пальце, словно напоминая о вечном женихе и никогда муже. Хан счастливо хватает наконец-то осязаемую руку и выпрыгивает из окна. Кости, уже давно сгнившие, неприятно хрустят при приземлении. —Джисон. —Прости, чагия, я скучал по звуку... —...жизни. Джисон радостно воскликнул и засмеялся. —Ты такой умный, чагия! —За много лет существования в виде привидения и не такое узнаешь. И они вместе, взявшись за руки, пошли по полю в поисках праздника. 🌟 Тик-так. Тик-так. Тик-так. Хрящ. Бум. Треск. —Чонин! Маленький лис упрямо фыркает и топает дальше. Хрящ. Треск. Хрящ. Треск. —Не ломай чужим кости. Чан ловит маленького негодника, пока кто-то из мёртвых в земле не пожаловался на покой. Лис шипит, фыркает, превращается в человека и больно кусает за шею. —Бесишь. Сегодня мой первый праздник! До этого ты меня никуда не водил! Чонин кусает ещё раз, лижет пустую кожу и ноет. Крови нет, а хочется. Выпустить бы её на время, она свернется быстренько, но даже так будет счастлива. Чан шипит. У него и так крови мало, она уже прячется где-то внутри, так ещё и Чонин его кусает. Тик-так. Тик-так. Кто-то из спящих поднимается, ломает собственные кости и утрамбовывает ими место. Могила падает под землю, и мертвец радостно улюлюкает. Рядом из земли тянется кость. Бедренная, кажется, которая бьётся о камень, отодвигает его, и из-под земли рядом просовывается несколько разбитых костей черепа. —Пойдём, нас ждут уже. Чонин спускается с рук, вновь становясь лисом, и бежит по траве, сухой и жёсткой, наполненной костями и чем-то ещё. Хруст. Хрящ. Треск. Тик-так. 🌟 Бум. Что-то падает с девятиэтажки с приятным треском, и Сынмин смотрит на Чанбина, который собирает себя по кусочкам, ругается на свои остатки, и хрустит венами. —Старьё. —Бывает. Ким смеётся от души и отрывает свою и так не слишком надежную голову, хрустит позвонками, возвращая их на место. Поправляет лопатки, торчащие из-под рваной кожи, и выдыхает блаженно. Кости, ещё молодые, нескрученные, ныли, требовали ухода, в котором Сынмин им яростно отказывал. Иногда можно было, как Чанбин, упасть с высоты, и те переставали жаловаться. —Двенадцать. —Что? —Секунд. Уже девять. —Никогда не пойму, как ты это делаешь. —Я старик. А ты ещё молодой и тупенький. Ровно спустя три секунды Сынмин смачно ударил по шраму на щеке, который отозвался приятным напоминанием: живой. На этот день. —Ты обещал отпраздновать не так. —Самоубийца. —Это у меня в крови, сладкий. Сынмин цокнул и все таки заменил мороженнын смертью пальцы на ледяные, но такие горящие губы. Он провел ими по шраму, до губ, и сладко выдохнул, когда сильные руки притянули его израненное тело ближе. —Стоит продолжать жить ради этого одного дня. —Ты мёртв уже много лет, Бин. —Ты тоже, Мин. Глаз вытекает, собирается вновь, и Сынмин фыркает. Их жизнь начинается сейчас.