Солнце это смерть

Она обхватила колени, вжимаясь в сырой прогнивший угол. Помещение метр на два, вольер как для никчемного животного. Где-то вдалеке, на трибуна, крики разгоряченной толпы, взрывы и удары в кругу арены. Она вздрагивала от каждого особо громкого толчка, ежилась. Тяжело быть той, кого за глаза приравняли к пушечному мясу. А как же, она видела результаты второго раунда. После того, как ей едва удалось дважды вырвать победу в смертельной схватке, где одно неверное движение — и полоумная, откормленная плотью для пущей свирепости, нечисть разрежет тебя на части деформированной серпом рукой, или проломит грудину, впрыскивая яд прямо в горло. После всего этого её ждал тот, кто явно не пощадит. Чем тяжелее метаморфоза, тем бывшая личность безумнее — все, что ей удалось узнать о своём нынешнем состояниина примере тех, кто стал жертвой того. Она не знала, станет ли такой со временем, и знать не хотела. Цеплялась за остаток мыслей, анализировала, разжевывала, стараясь оставаться в сознании, пока ей в глотку не запихали снова сырую плоть, не заставили жевать, наполняясь первородным гневом. Она зажмурилась под лязг колёс. Эти бои она либо победит, либо не переживет — Здравствуй, милая фрейлин. Пуховый обволакивающий голос за спиной полоснул по ушам, заставив её грубо вскрикнуть, подскочить, с шипением выгнувшись на четвереньках. Грубая чешуя на открытых цирковым костюмом участках кожи встала иглами. — Ох, прости, напугал. Её будущий соперник сам вошёл в прикативший ближе вольер, пока через решетку рабочий в дутой защите тыкал палкой его ошейник, отключая. Устройство примагнитило шоковый датчик, рабочий осторожно притянул конец палки, снял ошейник и отошёл. Она вновь зашипела, не отрывая взгляда от парня с языками пламени на щеках. В прошлом раунде на нем был черный гимнастический костюм с красно-оранжевым узором солнечных лучей с открытой спиной и декольте, уже под конец истерзаный и непригодный для дальнейшего перфоманса. Сейчас же нечто многослойное, полупрозрачные ткани наслаивались на основу пучками огня, делая его слишком элегантным для боя. Словно никто и не надеялся, что соперница составит ему малейшую конкуренцию. К горлу поднялся ком отчаяния, когти заскребли по половице, желая сжать кулак, пока она пристально следила за наклонившимся слащавым выродком, тот облокотился на стену вольера, пуская руки сквозь решетку. В неё, сжавшуюся от ненависти и страха, давно бы выстрелили холостыми за такую наглость. Он продолжал с интересом изучать её псевдокитайское одеяние из красного передника и узоров на ситцевых накидках, акцентирующих внимание на густо покрывающих внешнюю часть ноги чешуях. Подобное расползалось пятнами по рукам, шее, подбородку. Его же тело выглядело чистым, словно обычный слегка смуглый мужчина. — Как тебя зовут, милая? Она бы вгрызлась его лицо за такой вопрос, отгрызая безмятежно кривящиеся в улыбке губы, выколола нарочито добрый взгляд, если бы не страх, не ограда и не десятки охранников, не профессионалов, а так, бывалых ублюдков на грубой подработке. — Я вижу, что ты разумна, как и я, — он вздохнул. — Почему бы не познакомиться? Другого шанса уже может и не быть. Она зарычала, метнувшись в другой угол. — Отживи мои годы перед тем, как говорить о таких вещах! Он отпрянул шеей, вскинув брови. — Ого… А сколько тебе? — Тридцать лет я скитаюсь по это проклятой выродками вроде тебе земле, тридцать лет, как я умерла, не увидев ни рая, ни ада, обманутая всеми вашими верованиями, — клокот, сорванный голос стелится едким туманом. — В этой убогой тюрьме я не вижу ни солнца ни света, не помню, когда попала сюда, но здесь и сгнию. А ты… — Она внезапно поднялась, навалилась на решетку, скалясь ему в морду. — Ты ляжешь здесь со мной. Выстрел, резиновая пуля ударила в висок, ещё несколько врезались в голую спину, Она взвизгнула и отпрянула, упав на пол, начали стрелять и по второму, от чего тот сел, закрываясь руками. Фрезе потерла мгновенно рассасывающиеся синяки. — Ироды. Даже поговорить нельзя по-человечески, — фыркнул он. Они двое и не люди. Нелюди, нежить, упыри, да не люди. — А мне что-то около… — она подняла затравленный взгляд, он считал на пальцах, задумчиво уставившись в потолок. — Ну, брать если только посмертие мое, то сто девяносто два или три… В каком году то было и не вспомню уже. А твой владелец вроде… С две тысячи пятого или десятого вроде взялся за бои, насколько я знаю, не больше нескольких лет. — Бред! Не может быть, ты же ещё совсем человек. — Ха, а что, я должен сморщиться и почернеть, как райзины? — он ошалело хохотнул. — Старость нас оминула, фрейлин. — Бред… — она перевелась на колени. Язык начинал болеть — редко приходилось говорить. — Моя чешуя растет с годами. Я видела, как другие корчатся и ломаются, становясь чем-то иным. — Это не от возраста, — он покачал головой. — Мне жаль, но это дурной знак, леди. Она замолкла, пошарила пересохшим языком, прогоняя дрожь. Чушь, он хочет запугать. Это все чушь. Она потянулась к склизким бордовым волосам, плетущимся коралловым узором, приналась распутывать, смотря в пол. — Я Агний. Назови свое имя, пожалуйста. — Ф-фрезе. — сплюнула она с потресканных губ. — Ох, а тебе подходит! Ты такая… клубничная. Прямо как твоё имя. — Что? — Фрезе недоуменно уставилась на него, хлопая редкими ресницами. — Ну, fraise, клубника на французском. И твоя чешуя, écailles, такие же… Желтоватые, словно смурый осенний закат. Фрезе приподняла уголки губ. Так вот, почему перекупщик так её назвал. — Агний, кстати, не моё настоящее имя. Псевдоним, — нерешительно бормотнул сосед. — Меня тоже никогда не звали Фрезе при жизни. Я не хочу называть настоящее имя. Она вздохнула, пусто улыбаясь вникуда, сквозь Агния. Он снова хохотнул, чуть тише. — Время! Тащите, у нас три минуты. Фрезе, вздрогнула, оглянулась, Агний помрачнел. Клетки обступили люди в толстых защитных костюмах, увешанные оружием, откатили, цепляя на грузчики. — Прощай, фрейлин Фрезе. — он бросил последний взгляд и отвернулся. Она бы возразила, что прямо сейчас им придётся встретиться на арене, но, нет. Она тоже не хотела видеть там Агния, скорее врага. И она его увидела. Когда по языку все ещё волочился тухлый запах залежалого мяса, стекал по горлу в пищевод, рассасываясь по телу безумием, она увидела его — огненного монстра, пылающего, словно вспышки на солнце, выплевывающие лаву. Безжалостный монстр, как и предыдущие, с тем же хищным взглядом, но умнее, изворотливее. Одной капли тухлой крови хватило чтобы броситься на него. Двух, чтобы оплести удушающим узором волос. Тех, чтобы не пошевелиться назад от жгучей боли в животе. Он плевался огнем, кидал её из стороны в сторону, безжалостно сжигая разраставшиеся стремительным физарием ядовитые путы. Они были правы, считая её пушечным мясом для шоу: как бы она не билась, вгрызалась, душила, даже когда слышала хруст костей при ударе о землю с высоты, на которую только могла заползти коралловым рифом волос — его это лишь драконило. Ещё сухой хворост ничто в сравнении с пожаром, срезающим кожу, взрывающим болью сходящую с кожи защитную чешую. Он порвал её на части, сжег заживо, не дав шанса. Фрезе надеялась, что, если хотя бы положит его на минуту, ей дадут шанс остаться, но этими дурными сделала только хуже, драконила его, лишая себя пощады. Её обгоревшее тело, переломанные крепкими кулаками ребра так, что она могла бы увидеть напирающую на ткань обломанную кость, перекрученные суставы ног — хозяин не потратит и гроша на то, чтобы дать ей шанс регенерировать. Возможно, ему даже заплатили за такое шоу, потому он отдал одну из слабейших, чтобы утилизировать с пользой. И она лежала там, под одобрительные выкрики и скандирование имени всеобщего фаворита. Агний склонил голову над ней, не сгиная безупречной осанки. Он явно был каким-то дворянином при жизни, золотой молодежью, беспечной, красивой… От того сердце щемило несправедливостью. Жила вшивой шавкой, умрёт вшивой шавкой в зубах породы. Она заскулила, содрогнувшись от пронзившей легкие жгучей боли поверх той агонии, что уже притупилась от метаний учыхающего заново разума. Руки вгрызлись в бетон арены, усыпанный песком. Агний поджал губы, продолжая смотреть. Как же больно… Фрезе уже умирала однажды, но быстро, больно, но быстро, даже не успев привыкнуть к ощущению порванной плоти и липнущего песка. — Они не станут тебе помогать? Эхо обволакивающего нежного голоса вырывает из мучений. Фрезе поворачивает голову, облизывает влажные от крови губы и кивает, Агний опускается, позволяя увидеть сдавленную скорбь в поджатых губах, опущеных бровях. Она не ненавидит его, даже не знает, хочет ли умирать снова. Лишь бы поскорее закончилась боль. И она закончилась. Он обхватил её голову руками, вспышка безумного жара, и все кончилось. *** Дубеющие пальцы отчаянно хватают землю, натыкаются на смердящую гниль, рвут её, проникая в неприглядное чавкающее нутро. Последнее, что она помнила — боль, а сейчас её нет, только холод бесплотной материи, гниющей на кончиках обломанных пальцев. Она глотает воздух, но не дышит, отплевывает вместе с тухлятиной переваренных землёй отходов, роет дальше, вникуда, надеясь, что это вверх. Ломает обветшалые кости, прорывается через чей-то позвоночник. Руки царапуют зубы ребра, зубы, металл, сморщенный пластик. Что-то едкое налипло по пищеводу, явно несъедобное. Фрезе пробивается вперед. Руки опаляет ветер, она продолжает копать, раздвигая тяжелые куски сваленных за года отходов, тянется вверх, словно проросшее зерно. Её хватают за руку чем-то неоднородным, шершавые ворсистые пальцы массивной лапы тянут вверх, не обращая внимание на завывания, когда Фрезе натыкается на ржавый штырь, царапающий её нагую ногу. Она жмурится перед солнцем, прячет лицо в коралловом рифе волос, когда жгучий свет, напоминающий о смерти, загораживает громадная фигура в бурой шерсти, что-то между человеком, медведем с кошачьей мордой и куском мусора, переплетающимся с её сухожилиями, рваным телом кустарными протезами. Она кривит звериный рот в подобии желтой усмешки, смеется. — Добро пожаловать к Миреновым химерам, гниль.