"Похоронка"
Прекрасно осознавая, что не умрёт по-настоящему, он любил лишь слегка касаться приоткрытых губ смерти. Сцеловывать обещанные ему секунды рядом с ней, пробовать на вкус её солоноватую прохладу и обводить границы дозволенного по её скульптурному белёсому лицу собственными длинными худыми пальцами с заживающими на них царапинами.
Он с упоением на невозврат натягивает удавку на шею и, возвышаясь над мирским и полом, стоит на табурете; затягивает её до нужного размера и, радостно улыбаясь, прыгает вниз.В его голове играл похоронный марш, когда в моменты сладостной близости она оказывалась так рядом, что её можно было прочувствовать каждой клеточкой тела; окунуться головой вперёд в бесконечность студённой пустоты, нежно ласкающей твои волосы. Смерть проводила своим мокрым, холодным и скользким языком за его чувствительными ушами, игриво прикусывая их. Игралась с мочками, вбирая те в слюнявое пространство своего рта. Комаэда растекался под этими чувственными прикосновениями. Бесконечность смерти липкими путами забиралась под его футболку, обводя впалый живот и выпирающие рёбра. Дразнила, часто водя от пупка и ниже, до линии джинс.
Прерывистые вдохи становились всё громче, забивая собой всё пространство. Нагито постанывал, растворяясь в нахлынувших долгожданных ощущениях, показывал, как ему нравится всё происходящее. Столько внимания к своей персоне было абсолютно неправильным, он знал, но как же в глубине души он ликовал. От каждого нового подступательного движения, в горле закручивался странный ком, щекотящий глотку, не дающий нормально функционировать. Всё, на чём мог концентрироваться Комаэда — это головокружащие ласки и этот комок, душащий его.
Он почти—
По всей комнате раздаётся хриплый кашель. Настолько сильным он становится, что потом, прикрывая рот рукой, Нагито замечает на ней следы крови. — Ты что творишь?! А, Хаджиме. Вот и он. Такой красивый и взволнованный прямо сейчас. И причина этому — он, такой жалкий и низменный человек. Хината злится, почти буквально кипит от гнева, сжимая ворот его грязной, мятой куртки. Неужели не привык? Не привык к тому, что Нагито тошно в этом мире? Но это всего лишь оправдание. Нагито не может ничего ему ответить. Всё, что он может, это виновато улыбнуться, прекрасно понимая, что это не станет единичным таким случаем. К сожалению, это понимает и Хината. Он сжимает кулак ещё сильнее и рывком притягивает Комаэду к себе, впиваясь в губы настойчивым, жадным поцелуем, сминает их, пересохших, под себя, кусая. Нагито тихо поскуливает от боли, не понимая, он больше удивлён происходящим или тратит всё время на благодарности своему решению умереть сегодня. Его волосы грубо сжимают на затылке, оттягивая назад, и он уверен, что сойдёт прямо сейчас с ума от этого удовольствия. Целоваться с Хаджиме было намного приятнее, чем со смертью. Это манящее удовлетворение готово было настичь его в любой момент. Он растворялся в томной страсти, которая лилиась потоком горяченной лавы по артериям и венам. В пальцах осел свинец, они подрагивали и отказывались функционировать так, как этого хотел их хозяин, но Нагито отчаянно пытался ухватиться за белую рубашку, нависающую теперь уже над ним. «К чёрту», — думает он. Неужели все его потуги лишиться жизни стоят одного поцелуя Хаджиме? Если так, то он готов умереть ещё хоть пять, хоть десять раз, хоть сто — не важно. Он умрёт за него, из-за него, для него. Он умрёт!..Даже если всё это предсмертное наваждение, если никогда не существовало этой возможности вывести Хинату на эмоции, если он никогда так страстно не целовал его — ему всё равно. У него нет ни подтверждений, ни опровержений. Да и нужны ли они?
Жаркое тепло Хаджиме отзывается будто воспоминаниями о прошлом, возможно кто-то из его квантовых двойников уже чувствовал его? Повезло ли хоть одному из его воплощений настолько, что он смог провести эту дерьмовую жизнь рядом с Хинатой? Была ли настолько великодушна Удача, что позволила хоть одному из них прочувствовать этот прогорклый привкус почти болезненного счастья рядом с любимым; позволила окунуться в тёплую и безграничную пучину собственного духовного оргазма. Хоть один из них видел на лице Хаджиме отвращение к ним, перерастающее в интерес? Он не знает. И не узнает никогда. Все Комаэды были безмолвны, и доказать их жизнь или смерть было невозможно, если ты сам не являешься Комаэдой. Он был и не был одновременно. Окунаться с головой в тянущую вниз греховную близость было просто изумительно. И целоваться с ним тоже. Почти как раскручивать барабан револьвера и приставлять к голове. Почти как нажимать на курок, отправляя пулю на экскурсию в свою голову, дрожа от предвкушения: осечка или нет? Почти как чувствовать объятия смерти. Каждый раз он умирал, и каждый раз воскресал из мёртвых, уже не оказываясь пригвождённым собственными чувствами. Вгрызающийся в него Хаджиме — как одно из произведений искусства. Нагито навсегда бы запечатлел этот момент в своей памяти, даже если все другие пришлось бы удалить. В своей голове он оставил бы только его.И ложной кажется теория о квантовом бессмертии и эффекта кота Комаэды, оказывается-то, нет. Не имеет значения, сколько раз его квантовые двойники будут пытаться умереть, потому что это окажется бессмысленно. Ведь каждый раз, когда тебе удаётся избежать несчастья, оно происходит с тобой в другой, параллельной, вселенной. Но если каждый его двойник обладает этой Абсолютной Удачей, разве не все они должны перекидывать друг на друга это бремя смерти? Или найдётся один без способности? Тогда он умрёт. А дальше? Вновь игра в «горячую картошку»? И так до скончания веков, до конца времён, отведённых вселенной.
