белая вуаль

Павильон прячется за чайным садом — место, куда редко заходят чужие, оно полностью скрыто от чужих глаз, потому что это была территория, принадлежащая Хуа Юну. Тишина здесь кажется густой, как тёплый дым костра: слышно только, как снаружи течёт вода небольшого пруда, полного белоснежными нежными лотосами, благоухающими сладким запахом, и как где-то далеко гудит город. Фонари мягко плывут по воде, отбрасывая на деревья алые тени с узорами летящих вдаль драконов, и создают приятный полумрак под широкими листьями, колышущимися в ритм порывов прохладного ветра. Вэньлан заходит внутрь, оглядываясь: много людей сидят с парами, пьют алкоголь, дожидаясь чего-то на сцене. Никто из них не ведёт себя вызывающе, лишь тихо переговариваются о ближайших планах, покрепче прижимая к себе омег и бет. Пахнет ладаном и чем-то свежим, похожим на сандаловое дерево. Вэньлан скользит взглядом по бесчисленным парочкам, находя взглядом свечение узора призрачной лилии на ладони — это был Хуа Юн, держащий сигарету в своих белоснежных тонких пальцах. Альфа отодвигает искусную ширму из шёлка и дорогого тёмного дерева, с рисунком летящих бирюзовых облаков, едва видимых — они были почти прозрачными, переливаясь по краям. — Зачем ты сюда меня пригласил? — Вэньлан подзывает официанта и заказывает глинтвейн, чтобы согреться после прохладного ветра на улице. Он снимает пиджак, кинув на спинку кресла, и медленно закатывает рукава рубашки, открывая вид на сильные руки, садясь. — Показушник, — ухмыляется Хуа Юн, так и не решившийся закурить, поэтому щёлкает зажигалкой, закрывая, и убирает подальше на стол. Спустя пару минут Вэньлан нарушает молчание, приведя мысли в относительный порядок. — Чего не покуришь? Вроде Шэн Шаою тут нет, на его беременность не повлияет, — спрашивает он, попутно благодарно улыбаясь подошедшему официанту. Он берёт горячую кружку, из которой исходит белёсый пар, и наклоняется ближе, втягивая аромат — пахнет горячии вином, корицей и терпкой гвоздикой, крупным бутоном раскрывающейся в алкоголе. Он делает первый глоток, и концентрированный жар постепенно спускается вниз, грея изнутри. Он прислушивается к фоновому шуму вокруг, облизывая губы и чувствуя вкус вина на них, — ему становится спокойно, как будто всё растворяется в лёгкой дымке тумана и пряном алкоголе, скрывая взор от всего лишнего. — Лучше не буду, если он почувствует запах сигарет, мне не жить, — Хуа Юн нежно улыбается, вспоминая возлюбленного. Потом вспоминает про пришедшего альфу и переводит задумчивый взгляд на него, вальяжно закинув ногу на ногу. — А что на счёт тебя… Я просто хотел сделать тебе сюрприз, вот и всё, — энигма насмешливо приподнимает брови, как будто знает больше чем говорит, но лисья натура не даёт раскрыть всё сразу. — Мне не до этого, ты же знаешь, что я ищу Гао Ту, — он трёт виски в попытке унять головную боль, которая сопровождает его жизнь весь месяц поисков его, как оказалось, омеги. Услышав это заявление от друга, он почти никак не отреагировал, но когда узнал, что он и есть та омега с отеля, лишь сильнее застрял в ненависти к себе, — всё его нутро раздирали проросшие шипы злости, затапливающей тягучим воском голову. Ему было всё равно, лишь бы вернуть Гао Ту, и снова ощутить его успокаивающее тепло рядом. — Думаю тебе понравится, не отказывайся. Я же знаю тебя, ты заинтригован, — он прищуривается, и его изящное лицо приобретает хищные нотки. Хуа Юн берёт в руки остывающую кружку кофе, в котором медленно плавает шарик ванильного мороженого, — он окунает его ложкой полностью, наслаждаясь запахами сладости и горького кофе. Хуа Юн полностью прав, Вэньлан беспокойно начинает елозить в мягком кресле, делая большой глоток горячего напитка и обжигаясь. Альфа давно не чувствует ярких эмоций после потери Гао Ту, будто всю его жизнь поставили на бесконечную паузу, и нет того, кто бы запустил ход времени снова, потому что на это лишь способен сбежавший от него омега, тщательно скрывающийся среди бесчисленных городов. Но сейчас, в этот краткий миг, его захватывает неясное беспокойство. Вдруг ненавязчивая музыка, шум голосов затихает, и свет под потолком останавливается ярким пятном на середине широкой для одного человека сцене, покрытой чёрным бархатом с мягкими кисточками по бокам. Музыка сменяется на тихую мелодию, постепенными переливами разносящейся по помещению, а на сцене появляется мужчина, весь покрытый белыми, почти траурными одеждами: белая рубашка, штаны и полупрозрачная ткань за спиной, опадающая сломленными крыльями позади; он стоит спиной ко всем, а его отросшие волосы стягивает такая же белоснежная полупрозрачная лента. Он одним слитным движением раскрывает веер, похожий на белый дым, инкрустированный узором из перламутра, а на полотне из шёлка чернильными узорами расплывается тонкая вышивка. Мужчина, будто выжидая, даёт всем присутствующим рассмотреть каждую деталь, он медленно опускает руку к низу, делая шаг в сторону, и только сейчас Вэньлан замечает босые ступни и тонкое серебро браслетов на лодыжках, — они звенят, соединяясь с нарастающей громкостью музыки, и это становится похожим на какой-то из древних ритуалов, сокрытых от смертных, где жесты хранят вечную тайну, а свет и движение сливаются в единую молитву. От чего-то сердце Вэньлана начинает беспокойно биться, а всё внимание приковывает этот таинственный мужчина, похожий на спустившееся с небес божество, и перед ним почему-то хочется преклонить колени, не отрывая взгляда от плавных движений, преподнести нетронутый чужими руками букет цветов, что лишь бы подчеркнул невинность мужчины. Сердце начинает как будто стучать набатом где-то в горле, отдавая глухим стуком в голову, кровь разгоняется по телу быстрее, и он невольно приоткрывает от удивления губы, поддаваясь вперёд, когда танцор на сцене медленно, почти небрежно поворачивается к залу лицом, наполовину скрытым вуалью. Музыка меняется — становится глубже, насыщеннее, и мужчина отвечает на неё всем телом, словно оно соткано не из плоти, а ветра. Веер закрывается с коротким щелчком, и танцор проводит им вдоль своей шеи, по ключице, по изгибу плеча, останавливаясь в том месте, где находится сердце, и раскрывает его снова, осыпая помещение серебряным звоном цепочек на ногах. Делает шаг вперёд, другой — мягкий поворот корпуса, движение бёдер, и Вэньлан вдруг осознаёт, что этот танец кажется ему не просто эстетикой, а исповедью, только без слов. Исповедью израненного сердца, скованного ледяной клеткой сожаления и боли. Свет, отражённый от перламутрового узора веера, рассыпаясь десятками бликов, играет на его лице, делая глаза глубже, а губы мягче сквозь вуаль, и Вэньлан чувствует, как это странное, тихое чудо сжимает горло — перед ним раскрывает своё хрупкое признание Гао Ту. Его взгляд скользящий, сосредоточенный, чуть усталый, будто он танцует не для публики, а для самого себя, показывая то, что внутри давно нельзя испепелить, только хранить вдали от чужих глаз, наполняясь горькой болью день за днём. Его движения говорят за него, он описывает сложные узоры в воздухе, повинуясь музыке, будто сам становится её частью, а веер в руках разрезает пространство на мириады кусочков, разгоняя плотный запах чайных листьев и ладана по павильону, окружённому лотосами. Когда музыка затихает, а веер мягко складывается, Вэньлан чувствует, что в груди всё ещё звучит тот же ритм, будто сердце не хочет отпускать мелодию, этот интимный танец, предназначенный изначально лишь для одних глаз, ставший посланием только для него, — для альфы, что смог упустить драгоценного омегу и не заметить среди всего хаоса его тускнеющий с каждой секундой взгляд и исхудавшее от стресса тело. Не заметить его любовь, его глубокую привязанность к нему, пронесённые через года их совместной дружбы. — Ты видел это? — Вэньлан в замешательстве сжимает мягкую обивку кресла, и его не скрытые рубашкой руки напрягаются. — Конечно, это и был сюрприз, Вэньлан, если ты ещё не понял, — энигма тихо смеётся над ним, наконец-то отпивая сладкий кофе, ложечкой цепляя кусочек подтаявшего мороженого и пробуя на вкус. — Благодарности не надо, мне же ведь не пришлось весь город поднять на уши, разыскивая твоего любимого. Шэнь ничего не отвечает, лишь неожиданно притягивает к себе Хуа, приобняв за плечи, почти утыкаясь в плечо, — его глаза увлажняются, и пару слезинок сиротливо скатываются вниз, ударяясь об плотную ткань пиджака. От неожиданности энигма замирает, а весь его вид так и кричит о том, что он удивлён: брови приподнимаются, а зрачки расширяются, он осоловело моргает пару раз, приглядываясь к лицу друга. Аккуратно похлопывает того по плечу, спрашивая: — Всё в порядке? Я перестарался и для тебя это слишком? В ответ ему мотают головой в знак отрицания и отрываются от плеча, стерев мокрые дорожки от слёз с щёк, неловко шмыгнув напоследок носом: — Спасибо, правда. Ты невероятный. Хуа Юн непонимающе моргает, не находя что ему ответить, поэтому толкает его в плечо, кивком показывая направление, куда успел убежать Гао Ту: — По коридору прямо до конца и направо. Не заставляя себя долго ждать, он подрывается с места, скрываясь в слабом освещении длинного коридора. Возле последней двери он останавливается, прислушиваясь, но из комнаты едва доносится шорох ткани, перебиваемый отзвуком льющейся музыки из общего зала. Он открывает дверь, заглядывая внутрь, и проходит сразу вперёд, перекрывая отступление для омеги. В комнате почти так же тускло, как и в коридоре — лишь несколько фонарей с изображением плывущих облаков, таких же, как и на ширмах. Гао Ту стоит перед зеркалом, опираясь о столешницу, опустив голову, — его волосы не стягивает лента, они мягко огибают плечи тёмной волной. Он поворачивается к звуку закрытой двери, и его синева глаз становится темнее, на мгновение подрагивая, будто подёрнутая тенью усталости. Никто из них не решается двигаться, всё застывает и сжимается — мысли, чувства, дыхание, и только этот хрупкий момент между ними тянется, как тонкое серебро, связывающий их жизни с самого первого знакомства алой нитью, — она опадает полупрозрачной кровью, растворяя под собой концентрированную боль обоих. Гао Ту даже не спрашивает, зачем тот пришёл, потому что, кажется, знает причину, и слишком устал, чтобы делать вид, что не понимает молчаливое раскаяние альфы, пробирающееся в каждую клеточку тела своим запахом влажной травы и привкуса сладкой ирисовой пудры. Его руки медленно опускаются вдоль тела, и тогда Вэньлан замечает, как лёгкая дрожь пробегает по пальцам, а на дне радужки можно разглядеть тщательно скрытую волну тревоги. — Вэньлан, тебе не стоило… — Гао Ту не может закончить, его голос срывается, и он, тяжело опираясь о стол, закрывает ладонью рот, зажмуривая глаза. Голова начинает кружиться как и всегда после танца, и он медленно садится на стул, унимая временную тошноту глубокими вдохами. Альфа, не в силах оторвать взгляд от хрупкой фигуры, подходит ближе, и омега тут же встаёт, будто не пару секунд назад он был на грани забвения, петляя между явью и сном. Вэньлан скользит ладонью по ткани рубашки, задевая невесомую ткань костюма, нежно дотрагивается до щеки, оглаживая появляющийся румянец. — Я тебя так долго искал, Гао Ту. Не бросай меня больше, — альфа приближается к нему, и они долго смотрят друг на друга, пытаясь отыскать все ответы, которые тревожили их с самого начала. Вэньлан поддаётся вперёд, нежно, целомудренно касаясь губ Гао Ту, их дыхание смешивается, разделяя всю ту боль и недопонимания на двоих. Вэньлан углубляет поцелуй, прижимая Гао Ту за талию к себе, чувствуя грудью под тонкой тканью рубашки нервно бьющееся сердце. Всё рушится — их обманы, обиды, они становятся лишними среди нежных чувств. — Не сбегай от меня, Гао Ту, я не хочу терять тебя, — шепчет он, прерываясь на краткие поцелуи по всему лицу, — омега заметно расслабляется, поддаваясь на касания, будто ему этого не хватало всю жизнь. — Я хочу с тобой провести всю жизнь, я хочу тебя оберегать, хочу дарить тебе только счастье, хочу воспитывать нашего будущего ребёнка, потому что люблю тебя, мой чудесный омега. Гао Ту сильнее опирается на плечи альфы, пытаясь не упасть от произнесённых слов, он растерянно смотрит на него, замечая искрящуюся вместе со светом радость в антрацитовых глазах, спрятанную мягкую улыбку. Чувствует запах ириса, когда отрывает пластырь на шее, раскрывая травяной шлейф шалфея, так правильно сплетающийся в единую какофонию с чужим феромоном. — Я слишком давно люблю тебя, Вэньлан, чтобы отказываться, — это тихое признание хрипло срывается с губ вместе с тяжёлым выдохом, потонувшем в очередном поцелуе альфы. Когда они выходят из павильона через запасной вход, воздух кажется совсем другим — согревающим, чистым, звенящим, пока в саду мерно покачиваются лотосы и журчит вода. Гао Ту поднимает голову, наблюдая, как мелкие капли дождя падают на его волосы, а на смоляном небе загораются мириады звёзд, освещая им путь. Вэньлан невольно протягивает руку, получше укутывая в тонкий шарф непоседливого омегу, и пальцы на мгновение задерживаются, согревая прохладные от ветра щеки, он не убирает их, а просто стоит, глядя на него, будто всё это время ничего не имело значение, только этот момент единения. Отстраняясь, он целует его в кончик носа, замечая как Гао Ту улыбается ему, прижимаясь ближе. Дождь начинал лить сильнее, а музыка в павильоне давно стихла, когда два силуэта медленно исчезли из дворика возле сада, окружённого плывущими по воде фонарями. Они смогли выразить ту любовь, что хранилась долгие годы внутри и крепла, и больше нет вины и боли — только дыхание, разделённое на двоих, вместе с едва слышным смехом, уносящимся вдаль.