Уплачено

Свет, пробивающийся сквозь щель в тяжелых шторах, был слишком ярким. Эймонд перевернулся на другой бок, на той стороне было слишком жарко. Два часа ночи. Почти три. И он по-прежнему был не в силах уснуть. Тишину, наконец воцарившуюся после какофонии дня, нарушал лишь тихий шепот ветра за окном и отдаленный, приглушенный звук полицейской сирены. Хэллоуин же. Придурков, решивших что они выше закона и им все можно – хоть отбавляй. Сам Эймонд никуда не выходил, не хотелось ночевать в обезьяннике, а выпил он сегодня прилично. Праздник, который вынудил их всей семьёй собраться в Красном Замке. Утомительный маскарад, который Визерис преподнес им всем, как важный повод собраться всей семьёй. Очередной парад лицемерия, вежливых ужимок и притворных улыбок. Племянники, конечно, были в восторге от костюмов и разрешения есть сладости, сколько влезет, и Хелейна, должно быть, тоже. Она всегда находила прекрасное даже в самых нелепых ситуациях. Но для остальных это было пыткой. Не более, чем потакание прихотям умирающего старика. Эймонд перевернулся в обратную сторону, чувствуя как напряжение, которое он сдерживал весь вечер, поднимается изнутри. Ему захотелось с силой швырнуть подушку в стену, но он сдержался. Вместо этого он подложил подушку под бок и натянул одеяло до самого подбородка: было то жарко то холодно и он никак не мог найти удобное положение. Собственный перегар откровенно заебывал, а кислый привкус во рту нечем было перебить. Эймонд чертовски устал, его совсем не прельщало тащиться в Королевскую Гавань через весь Вестерос, просто потому, что Визерис решил “напомнить молодежи о детстве”. Теперь на утро его ждала головная боль, завтрак в кругу идиотов под надрывные крики. Но больше всего он злился на Эйгона. Как самый умный из них, как бы не хотелось этого признавать, Эйгон не приехал вовсе. Он остался в Эссосе, наслаждаясь жизнью, которую Эймонд мог только вообразить. С тех пор как брат сбежал из дома в неполные шестнадцать, он сменил номер телефона, удалил аккаунты в соц. сетях и не общался ни с кем из семьи. Ни с кем, кроме Люцериса. Эта ирония была кинжалом, несколько раз повернутым в старой ране. Как и почему Эйгон, этот блядский предатель, мог сойтись с сопляком, никто не знал. Общение их никто не одобрял, но и слово Люку не говорили. Мальчишка подрос и за свои интересы стоял упрямо, напоминая тем самым Костолома. Эймонд не знал, на кого он злился больше: на Эйгона, который предпочел ему, родному брату, этого мальчишку, или на Люцериса, который, казалось, так быстро и легко забыл их дружбу после простой детской ссоры. Драка, причин которой Эймонд даже не помнил, обернулась тем, что они просто перестали общаться. Оборвали все связи. Стиснув зубы, Эймонд старательно выбросил мысли о недо-племянничке из головы и прикрыл глаза. Ему нужно было поспать хоть немного, чтобы пережить завтрашний день в реале, которое по ошибке было его домом. Он почти провалился в тяжелое забытье, когда почувствовал нежное прикосновение к своему плечу. Оно отдавалось мурашками по всему телу, точно легчайший сквозняк, лизнувший кожу. И моментально к горлу подкатила тошнота. Едкий, смертный запах гнили и разложения, влажной земли и сладковатой сырости, отдающей металлом заполнил комнату, проникая даже сквозь пуховое одеяло. Эймонд резко распахнул глаза и попытался схватить незваного гостя. Его рука метнулась к плечу, но ожидаемо наткнулась лишь на пустоту и холодный, неподвижный воздух. Он привстал на кровати, опираясь на локти, и его уши пронзил звонкий, совершенно беспечный смех. Она стояла у его кровати, склонив голову набок. Черноволосая, бледнолицая и совершенно бестактная. На ней были рваные тряпки, в которых едва угадывался силуэт старомодного платья. Мертвячка и вечно преследующий её запах смерти – была одной из причин, по которой Эймонд терпеть не мог Красный Замок. В детстве она пугала его своими словами и совершенно необъяснимым поведением, и, конечно, никто в семье ему не верил, когда он говорил о “страшном монстре в его комнате”. Никто кроме него её не видел и со временем Эймонд привык. Даже временами отваливающаяся, сероватая плоть его больше не пугала: дрянь специально принимала такие облики, примеряла на себя самые разные виды смерти, чтобы посмотреть на его реакцию. Её губы изогнулись в широкой, слегка хищной улыбке. — Мой принц, Вы вернулись, — прошептала она, разглядывая его не моргая. — Не зови меня так, Алис, — Эймонд скрипнул зубами. Не дождавшись ответа, он откинулся обратно на постель, закрыл глаза и отвернулся от неё в другую сторону. — Я очень хочу наконец поспать. Уходи, — досада скользнула в голос. Алис тихонько рассмеялась, матрас прогнулся под её весом. Эймонд никогда не понимал того, почему мертвячка влияет на мир, но остаётся видна лишь ему одному. Магия? В магию он не верил, но Алис была. Вот только прикоснуться к ней было невозможно, хотя она к нему — могла. И потому, Эймонд давным давно склонился к той версии, в которой окончательно и верно съехал с катушек. — Я не могу уйти, мой принц. Я здесь, ведь Вы сами того пожелали, — Алис расставила руки по обе стороны от него и нависла. Парочка смоляных прядей упали Эймонду на лицо. Эймонд попытался уйти от неё, но это было бесполезно. Теперь он был зажат между стеной и ее призрачным, но ощутимым присутствием. Он почувствовал, как ее холодный, как лед, палец скользнул по его шее, оставляя дорожку мурашек. Прикосновение было противно влажным и Эймонд неприязненно сморщился. — Ты не дашь мне поспать, пока я не поговорю с тобой, так? — прорычал Эймонд в подушку, пытаясь игнорировать ее. Раньше это срабатывало: если он не реагировал, то вскоре она теряла интерес и исчезала. — Разве я Вам мешаю? — ее голос, похожий на шелест осеннего листа, был полон притворной невинности, — Вы такой напряженный, мой принц. Словно застряли здесь, между своим долгом и своей ненавистью. Она провела пальцами по его волосам, и на этот раз запах гнили был таким сильным, что Эймонд рефлекторно зажал нос под одеялом. — Вы не обязаны быть здесь, — прошептала она, — Вы могли бы быть далеко отсюда, как Ваш брат. Свободным. Но Вы остались здесь, ради Долга перед семьёй. — Какое тебе дело до моего долга? — выдохнул он, устало взмахивая над собой. Её рука рассеялась и дышать стало чуть легче. — Долг перед семьёй Вы поставили выше, чем Ваш Долг передо мной. Я лишь хочу взять свою плату. Время пришло, мой принц, — она медленно стягивала с него одеяло. — Я не отдам тебе свою душу, уходи, пока я не разозлился! — Эймонд дёрнул одеяло на себя. Алкоголь итак бил в голову, так ещё и эти разговоры про долг: Эймонд был зол. Мертвячка только и может, что языком чесать. — Вы обещали мне, мой принц. На крови клялись — всё для меня сделаете, говорили. Долг будет уплачен, — голос Алис постепенно становился ниже, грубее, лишаясь своей шелестящей нежности. Это был новый, пугающий тон, который Эймонд никогда раньше не слышал. Он прозвучал вновь, вместе с внезапно начавшейся грозой, и в нем прорезалось нечто властное и древнее. — Отдай мне свою душу! Отдай! — она внезапно перешла на «ты», чего раньше никогда не делала. И это, в сочетании с хриплым, командным тоном, заставило Эймонда резко распахнуть глаза. Его язык моментально прилип к нёбу, и холодный пот медленно проступил на лбу. Он похолодел. Лицо мертвячки, которое мгновения назад было просто бледным и нелепым, теперь было до боли жутким и злобным. Глаза, обычно пустые и тусклые, горели нездоровым, желтым огнем, а кожа, казалось, начала мгновенно чернеть и морщиться, обнажая гниющее мясо в опарышах и белизну костей. В этом лице не было ничего человеческого — только ярость, голод и ненависть. Эймонд почувствовал себя пойманным в ловушку, не в силах пошевелиться, завороженный этим ужасом. Но затем… Он моргнул. И все исчезло. Ничего такого. Алис все еще нависала над ним, но ее губы были изогнуты в милой улыбке. Лицо было почти человеческое, почти живое, лишь немного бледнее, чем следовало. Голос был нежным, словно она и не произносила тех страшных слов. — Я лишь хочу сделать Вас счастливым, мой принц, — зашептала она, вернувшись к своему обычному поведению. Почудилось видимо. Эймонд грузно отвернулся к стене, чувствуя, как его сердце бешено колотится. — Да. В твоём стиле. А теперь, будь добра, уйди, — пробормотал он, снова натягивая одеяло на голову. Он так и не смог заснуть в ту ночь. Мертвячка не ушла. Она стала его персональным ночным кошмаром, материализовавшимся в его спальне. Она не прекращала без умолку болтать, её голос — теперь снова мягкий и шелестящий — был подобен назойливой мухе, которая жужжит прямо у уха. — ...и тогда я сказала ему, что он всего лишь наложник, не более... — — ...а лорд Хайтауэр, он так смешно морщил лоб, когда я упомянула... — — ...Харренхолл ждет нас, мой принц. Он так тих и печален без Вас... — Она продолжала прикасаться к нему, ледяными пальцами чертя круги на его спине, проводя влажной ладонью по его волосам. Когда он отталкивал её, она исчезала на мгновение, чтобы тут же появиться с другой стороны, прижимаясь к нему всем весом своего тела. Приближался рассвет. Сквозь щель в шторах начало пробиваться мерцание первых лучей. Эймонд ожидал, что хоть сейчас она исчезнет: развеется пылью по ветру, сгорит на солнце, уйдет в тень. Но ничего не произошло. Наоборот, казалось, она лишь набиралась силы. Её прикосновения становились более настойчивыми, её голос — громче. Может, она выпивает их из него? Мысль была дельная: он чувствовал себя опустошенным, обессиленным, как будто провел ночь, корпя над конспектами, а не просто лёжа без сна. Разум Эймонда не зацепился за эту идею, уплывая в вязкое марево усталости, алкогольного тумана и бессонницы. Алис начала напевать что-то, на мёртвом языке: носителей валирийского на всём Планетосе не было почти четыре века.

...Уходят дни, гони их прочь,

Придут огни, сжирая ночь.

И будешь ты — один из нас,

Ты верный сын, взойдёшь тотчас…

Слова проходили сквозь Эймонда, не задерживаясь, не складываясь в смысл. Холод от её тела сменился мягким, знакомым теплом, словно она была его сестрой или матерью. Запах гнили уступил место аромату полевых трав и долгожданного, летнего дождя. Сероватая, сморщенная кожа ее лица словно натянулась и разгладилась. Он видел красавицу с живым румянцем на щеках, с полными, мягкими губами. Её глаза, были глубокими, как лесное озеро, и в них отражалось заботливое, горящее желание слушать и понимать его. Её рука, покоящаяся на его плече, была мягкой и теплой, она не давила, не морозила, а успокаивала.

…На престол. Не злато то —

Врагов мечи, что пали вновь,

Король отныне ты, за что

Ты деве обещал любовь…

Это не была Алис-мертвячка. Это была та женщина, которую он мог бы любить. Та, что могла бы стать его утешением. Та, кому и душу отдать было не жалко. Усталость и алкоголь заставляли его жадно цепляться за этот образ, подменяя жуткую реальность чем-то, что его измученное подсознание отчаянно хотело видеть.

…Кровь твоя в моём дитя,

Твоя судьба в моих руках

И жизнь свою с моей сплетя,

Ты нелюдя сожжешь в снегах…

Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать ей, но не нашел сил. Ладонь её плавно легла ему на лицо, провела по щеке. Улыбка её стала шире, лбом она упёрлась в его. Волосы плотным занавесом загородили ему обзор, не оставляя в мире ничего, кроме её колдовских глаз. Эймонд смотрел и не мог насмотреться. Сознание вяло цеплялось за шум: кто-то стучал? И кричал. Но зачем же так громко, он очень устал… Алис высунула язычок, медленно проводя им по его губам, прося открыться, впустить: — Отдай мне свою душу, — она не отводила глаз, тяжело дыша, будто и впрямь живая, — Отдаёшь? — Отдаю, — едва слышно сказал Эймонд, не в силах устоять перед соблазном. В следующее мгновение её губы накрыли его. Это был поцелуй, не похожий ни на один другой, который он имел в своей жизни или мог бы вообразить. Она лишь прикоснулась к его губам своими — легкое, исследующее прикосновение, едва ли не мимолетное. Сладкий электрический ток пробежал по коже, заставив его жадно вздохнуть. Он повторил за ней, чуть дольше, чуть увереннее, ощущая, как её губы размягчаются и поддаются под его напором. Его рука сжалась в её волосах, притягивая её ближе, стирая последние границы. Алис использовала эту возможность, чтобы углубить поцелуй. Её язык скользнул внутрь, и мир Эймонда взорвался яркими фейерверками под веками. Он ответил ей с той же дерзостью, руками подтаскивая её ближе к себе, на себя. Она вцепилась в его плечи, впиваясь пальцами в ткань пижамы, не в силах отпустить. Алис целовала его так, будто хотела поглотить, вобрать в себя всю его сущность. Его руки скользнули вниз, прижимая её тело к своему так плотно, что она наверняка могла услышать то, насколько быстро и громко билось его сердце в груди. Он обхватил её лицо руками, его пальцы впились в мягкую кожу её щек, пытаясь удержать этот прекрасный мираж. Он не отстранился, даже когда её вкус стал отдавать сырым мясом и тухлой кровью. Было в этом что-то отчаянно неправильное, но разум Эймонда уже не цеплялся за остатки здравомыслия. В след за вкусом легкий, травяной аромат сменился едкой, солоноватой вонью морской воды и тины. Холод, который он чувствовал, проникал глубже, под кожу, он пробирался до самых костей, вбирался внутрь его души. Её тело обрело невыносимую тяжесть, придавливая его, лишая воздуха. Он начал задыхаться от нехватки кислорода. Сознание становилось тусклым, вязким, как болотная жижа. Все звуки внешнего мира — стук в дверь, крики, шум грозы — превратились в далекий, неразличимый гул. Осталась только Алис, её губы, её холод, её обещание. В какой-то момент, она слегка отстранилась от него, заглядывая ему в глаза, и он попытался вдохнуть, но легкие не наполнились воздухом. Его хватка на ней ослабла, пока руки бессильно не упали навзничь. Образ красавицы начал стремительно таять, снова обнажая мертвячку с посеревшей кожей. — Уплачено, — прошелестел её голос над самым ухом, и её губы снова прильнули к нему. Это был поцелуй, укравший его последний вдох. Сердце остановилось. Он обмяк в объятиях Алис, пустым взглядом уставившись в потолок. В следующее мгновение дверь в его покои распахнулась с таким грохотом, что тяжелый дуб треснул. Сквозняк ворвался в комнату, принося с собой холод и яркий отсвет мелькнувшей молнии, и в этот момент Алис исчезла. Растаяла, как туман, оставив после себя лишь резкий, невыносимый запах гнили, разложения и застоявшейся воды. В комнату, пошатнувшись, первой вбежала Алисента. Её глаза в ужасе расширились, когда она увидела своего сына. Кровать была мокрой. Тяжелое пуховое одеяло и простыни были насквозь пропитаны холодной, грязной водой, которая каплями стекала на ковер. Воздух был душным и тяжелым, словно он только что вышел из сырого склепа. Эймонд лежал неподвижно. Его тело было неестественно бледным и влажным, а кожа приобрела серовато-синий оттенок. Его лицо было спокойным, будто смерть он принял, как доброго друга. В глаза бросалась тонкая, длинная рукоять из черной, матовой кожи. Лезвие было выковано из темной, дымчатой стали, что ловила и поглощала первые лучи света, отбрасывая их обратно с хищным, зловещим блеском. Гарда была выполнена в форме изувеченного драконьего крыла, почти черная, с тонкими золотыми прожилками. Меч был прямиком над Эймондом: высился там, где когда-то цвела сирень в радужке, прибивая его тело к перине. Алисента вскрикнула. Это был дикий, полный боли и абсолютного ужаса, крик матери, потерявшей своего ребёнка. Она пошатнулась, её колени подогнулись, и она рухнула на мокрый пол, её руки тщетно потянулись к бездыханному сыну. Её, дрожащую от горя, тут же подхватили в несколько рук, не давая окончательно упасть в воду… Праздник окончился трагедией: омылся кровью, в уплату долга Одноглазого Принца пред Ведьмой Харренхолла.