Я помню тебя…

      Последние недели лета пролетели как золотистый сон. Для Джаспера они стали оттиском абсолютного счастья — того самого, о котором он, прожив века, уже и не смел мечтать. Каждый миг, проведённый рядом с Клариссой, он впитывал с жадностью утопающего: её смех, тёплую кожу её ладони в его, живой блеск глаз, когда она спорила с ним о живописи или литературе. Он ловил себя на мысли, что впервые за всю свою бесконечную жизнь, его существование кажется не проклятием, а даром, который он наконец-то может с кем-то разделить.       Кларисса медленно, но верно оттаивала. Её страх, острый и рефлекторный, превращался в настороженное доверие, а затем — в ту самую лёгкость, которую она носила в себе до встречи с Джеймсом. Она училась снова быть с ним — и не замирать от страха, если его движения были слишком резкими.       Рядом, в своём собственном мире, существовали Бэлла и Эдвард. Их роман тек плавно и сладко, как мёд, изредка омрачаемый лишь привычной для Эдварда агонией близости человека, кровь которого поет для него. А для Бэллы — лёгким смущением от такой всепоглощающей нежности, с которой вампир к ней относился.       Идея устроить день рождения для сестёр Свон возникла у Эсми и была подхвачена всей семьёй с энтузиазмом, который Форкс не видел со времён своего основания. Дом Калленов, обычно похожий на стерильную музейную галерею, преобразился. Гирлянды мягкого света вились по перилам, пахло не только цветами, но и чем-то тёплым, сдобным — Эсми, вопреки всему, испекла огромный торт, «чтобы был правильный праздничный аромат», как она объяснила с загадочной улыбкой.       Вечеринка началась непринуждённо. Эммет, как всегда, задавал тон громким смехом и щедрыми жестами. — Наконец-то повод устроить настоящий праздник! — гремел он, обнимая за плечи сначала Эдварда, потом — с осторожной, шутливой аккуратностью — Беллу. — А то у нас тут всё слишком тихо и интеллигентно. Будем считать, что вы, леди Свон, наше долгожданное оправдание для безобразия!       Бэлла краснела и улыбалась, чувствуя себя немного потерянной в этом всплеске сверхъестественной энергии. Эдвард стоял рядом, его поза была защищающей, а взгляд постоянно смягчался, когда он смотрел на неё.       Кларисса же чувствовала себя удивительно легко. Возможно, потому что Джаспер был её постоянным стражем. Его рука на её талии была не только жестом обладания, но и щитом, тихим напоминанием: «Я здесь. Ты в безопасности». Когда он представлял её Эсми, в его низком голосе звучала непривычная гордость. — Мама, это Кларисса, — сказал он просто, и в этом обращении «мама», произнесённом твёрдо и без тени иронии, было столько принятия и уважения, что у Эсми на мгновение заблестели глаза. — Милая, мы так рады наконец-то видеть тебя в счастливых обстоятельствах, — Эсми обняла её, и объятия были тёплыми, искренними, пахнущими лавандой. — Этот дом слишком долго ждал настоящего смеха. — Спасибо, — ответила Кларисса, и её улыбка была естественной. — И спасибо за торт. Пахнет… потрясающе.       Эсми смутилась, но было видно, что она тронута.       Карлайл подошёл с бокалом искрящегося шампанского в руке. Его мудрое, спокойное лицо излучало доброжелательность. — Добро пожаловать в нашу семью, Кларисса. В неофициальном, но оттого не менее важном качестве. — Он обменялся с Джаспером взглядом, полным скрытого понимания. — Надеюсь, Эммет не слишком вас напугал своим энтузиазмом. — Я уже привыкаю к своеобразному обаянию этого дома, — с лёгкой улыбкой парировала Кларисса.       Розали оставалась в стороне, её прекрасное лицо было бесстрастным, но без привычной холодности. Она кивнула Клариссе в знак приветствия, и это уже было прогрессом. Эммет же, подмигнув, громко заметил: — Роуз просто ревнует, что сегодня не она центр вселенной! — Единственное, чему я могу позавидовать, — это их способности есть этот сахарный кошмар, — сухо ответила Розали, кивнув на торт.       Всё это время Элис была воплощением безупречности. Она порхала по гостиной, словно экстравагантная фея-крёстная. Её внимание, впрочем, было сосредоточено в основном на Бэлле. — Бэлла, дорогая, этот цвет тебе невероятно идёт! — воскликнула она, поправляя воображаемую прядь на плече девушки. — И стрижка! Ты просто расцвела! Эдвард, ты должен каждый день говорить ей, какая она прекрасная, а то она сама никогда не поверит.       Бэлла смущённо бормотала что-то в ответ, а Эдвард лишь улыбался, но его взгляд был насторожённым. Он чувствовал ту же фальшивую ноту, что и Джаспер.       Элис кружила вокруг Бэллы, сыпала комплиментами и смеялась своим серебристым, отточенным смехом. Но те, кто знал её лучше других — а Джаспер знал лучше всех, — видели напряжение в уголках её глаз, слишком яркий блеск в зрачках и ту лёгкую, почти неуловимую задержку взгляда, когда он скользил по руке Джаспера на талии Клариссы. Её дружелюбие было ледяной скульптурой — прекрасной, но лишённой тепла. Она играла свою роль безукоризненно, и только Джаспер чувствовал тот холодный, ревнивый укол, который она тщательно маскировала. — Элис, твои украшения, как всегда, выше всяких похвал, — сказала Кларисса, пытаясь наладить хоть какой-то мост, указывая на изящную брошь на платье вампирши.       Вампирша повернулась к ней, и её улыбка стала на ватт ярче, а глаза — на градус холоднее. — Спасибо, милая. Я всегда говорю — детали создают настроение. А настроение сегодня должно быть идеальным, не правда ли, Джаспер? — Она посмотрела на него, и в её взгляде был немой вызов. — Безусловно, — сухо ответил Джаспер, его пальцы чуть сильнее прижали Клариссу к себе.       Настало время подарков. Общая атмосфера стала чуть более оживлённой. Бэлла, скромничая и краснея, смущённо теребила край платья. Кларисса же, напротив, излучала спокойную радость.       Эммет и Розали подошли первыми. Эммет с торжествующим видом вручил Клариссе большую плоскую коробку из твёрдого картона. — От нас двоих, — буркнул он, в то время как Розали лишь молча наблюдала. — Роуз выбирала. Говорит, тебе понравится.       Кларисса с любопытством развязала ленту и открыла крышку. Внутри лежали кисти из соболя, тюбики с масляными красками «Old Holland», палитра из цельного ореха — набор, о котором Клер могла только мечтать. Это стоило целое состояние.       Она ахнула, и её глаза наполнились таким искренним, детским восторгом, что даже Эммет сбавил свою привычную браваду. — Это… это невероятно! — прошептала она, осторожно касаясь рукоятки одной из кистей. — Я никогда в жизни не держала в руках ничего подобного. Спасибо! Огромное спасибо!       Кларисса подняла взгляд на Розали, и её благодарность была настолько чистой и безоговорочной, что даже ледяная блондинка не смогла сдержать едва заметного смягчения в уголках губ. — Надеюсь, ты будешь ими пользоваться, — сказала Розали, но в её тоне не было привычной колкости.       Она убеждала себя, что делает это ради брата, но что-то в этой непосредственной человеческой радости тронуло и её, вечную и совершенную.       Затем подошли Карлайл и Эсми. Они протянули Клариссе изящный конверт. — Мы подумали, что ты будешь рада, практика под руководством мастера, — улыбнулся Карлайл, его отеческий тон был тёплым и ободряющим.       В конверте лежал сертификат на трёхмесячные летние курсы живописи в одной из самых престижных школ Нью-Йорка. — Это… это невероятно! — воскликнула Кларисса, её глаза загорелись. — Вы просто чудо! — Не сдержавшись, она обняла Эсми, и та, улыбаясь, ощутила хрупкость и теплоту человеческих объятий — ощущение, почти забытое за десятилетия. — Мы верим в твой талант, дорогая, — мягко сказала Эсми. — И надеемся, это поможет тебе попасть в ту академию, о которой ты мечтаешь.       Все улыбались. Даже Эдвард выглядел менее напряжённым. Джаспер наблюдал за сияющим лицом Клариссы, и в его груди разливалось странное, горько-сладкое чувство — гордость за неё и леденящий страх за будущее, которое было очень хрупким.       Затем очередь дошло до Бэллы. Нервозность, исходившая от неё, была почти осязаемой. Она чувствовала себя не в своей тарелке под пристальными взглядами стольких необычных существ. Эдвард подал ей большую, изящно упакованную коробку. — От меня, — тихо сказал он, и в его глазах вспыхнула та самая мучительная нежность, смешанная с вечной тревогой. — Спасибо, — смущённо прошептала Бэлла, её пальцы дрожали, скользя по гладкому скотчу. Она торопилась, хотела поскорее справиться с этим моментом всеобщего внимания. Плёнка сопротивлялась. Она потянула сильнее.       И в следующее мгновение тишину разрезал её тихий вскрик.       На её указательном пальце алела идеальная круглая капля крови. Она сверкнула, как рубин, на бледной коже.       В комнате воцарилась мёртвая, звенящая тишина, но внутри каждого вампира взорвался хаос.       Для Джаспера мир сузился до одного пункта. Сначала на него обрушился шквал — не эмоций, а чистого, животного голода, исходившего сразу от шестерых существ в комнате. Это был рёв инстинкта, перекрывающий всё. Но то, что сорвало последний предохранитель, пришло от Эдварда. Волна агонии, вины, страха и месяцев подавляемой, безумной жажды ударила в Джаспера с такой силой, что его собственный контроль рассыпался в прах.       Он вздрогнул, и его тело напряглось, как у зверя перед прыжком. Прекрасные черты исказила гримаса первобытной жажды. Из его горла вырвался хриплый, нечеловеческий рык, и он рванулся вперёд, движимый слепым, всепоглощающим порывом. — ДЖАСПЕР, НЕТ! — крик Клариссы прозвучал где-то очень далеко, разбиваясь о каменную тишину, царившую в гостиной.       Хаос длился мгновения. Эдвард, с рычанием, в котором смешались ужас и ярость, инстинктивно швырнул Бэллу за спину, подальше от опасности. Она вскрикнула, кувыркнулась через низкий диван и упала с глухим стуком на осколки хрустальной вазы, разбитой её падением. Эммет и Карлайл, как два разгневанных титана, уже налетели на Джаспера, сбивая с ног и прижимая к полу с силой, от которой затрещали половицы. Розали молниеносно оказалась между сёстрами Свон и остальными, став живым, непроницаемым щитом, её лицо исказила гримаса ярости и отвращения — к ситуации, к инстинктам, к собственной природе. Грохот, звон разбитого стекла, приглушённые, свирепые рыки.       Потом — тишина. Джаспера обездвижили. Он бился под грузом тел, его чёрные, безумные глаза метались по комнате, не видя ничего, кроме запаха, дразнившего его разум. Взгляд Клариссы скользнул мимо него, к Бэлле. Девушка сидела на полу среди осколков, прижимая к груди руку, из-под пальцев которой сочилась алая струйка. На предплечье зиял глубокий порез от осколка. — Бэлла, ты цела? — голос Эдварда был сдавленным, хриплым от ужаса, обращённого внутрь себя, и ярости, направленной на брата. Его тело дрожало от усилия сдержаться, чтобы не наброситься на Джаспера.       Пока в импровизированной операционной наверху Карлайл со сверхчеловеческой скоростью и точностью накладывал швы на руку Бэллы, Кларисса выскользнула из дома. Её гнало наружу чувство, более сильное, чем страх, — потребность найти его. Убедиться, что он… всё ещё он.       Элис возникла перед ней будто из воздуха, преграждая путь к лесу. На её лице играла странная, почти торжествующая улыбка, но глаза были холодны, как янтарь. — Он в гараже, — сказала она, и её голос звучал сладко, как отравленный мёд. — Но будь осторожна, дорогая. Он… не в себе. После такого срыва… даже я не берусь предсказать, что он может сделать.       Кларисса не обратила внимания на её тон, на этот яд, замаскированный под заботу. Она уже бежала, подол её платья мешал движению, но она не замечала этого.       Гараж тонул в полумраке. Две фигуры стояли в дальнем конце: Джаспер, согнувшись, будто его били, упирался лбом в холодную металлическую стойку, а Эдвард говорил с ним тихо, но сжато, со всей серьёзностью, на какую был способен. — Кларисса, тебе сейчас лучше уйти, — резко обернулся Эдвард, и в его глазах читалась не только боль, но и раздражение. Новый фактор риска.       Девушка не шелохнулась. Её взгляд был прикован к спине Джаспера. От него исходила такая волна отчаяния и самоотвращения, что её можно было почти потрогать. — Джаспер, — её голос дрогнул, нарушая тягостную тишину. — Пожалуйста, поговори со мной.       Он медленно повернулся. Его лицо было маской стоического спокойствия, но глаза выдавали бурю. — Сейчас не лучшее время. — Не отталкивай меня! — Она сделала шаг, рука инстинктивно потянулась к нему.       Эдвард в мгновение ока оказался между ними, заслонив брата. — Ты понимаешь, что он сейчас не в лучшей форме? — прошипел он, и его обычная сдержанность дала трещину, обнажив сталь. — Хочешь, чтобы он убил тебя? А потом себя из чувства вины?       Кларисса посмотрела на него. Внутри всё сжалось в ледяной ком, но голос, к её собственному удивлению, прозвучал ровно и твёрдо. — Оставь нас, Эдвард. Отвези Бэллу домой и постарайся не быть мудаком. Она сегодня и так через многое прошла. А Джаспер, — её взгляд нашёл глаза вампира за спиной Эдварда, — не причинит мне вреда. Я уверена.       Эдвард замер, поражённый её непоколебимостью. Он перевёл взгляд на брата, ища подтверждения. — Оставь нас, — тихо, но не допускающим возражений тоном сказал Джаспер, не глядя ни на кого. — Я в порядке.       С недовольным фырканьем Эдвард исчез в темноте. Они остались одни. Напряжение висело в воздухе густым туманом. — Кларисса… — начал Джаспер, и его голос был надломленным, чужим. — После этого… После того, что чуть не случилось. После Джеймса… Ты должна наконец увидеть правду. Увидеть, что я такое. Животное, которое не может контролировать свой самый базовый инстинкт.       Он говорил и каждое слово было криком о спасении — спасении её от него самого. В его глазах шла война: долг защитить её любой ценой боролся с всепоглощающим ужасом перед жизнью без неё. — Ты не животное, — прошептала она. — Ты остановился. Тебя остановили. Это главное. — НЕТ! — его рёв отозвался эхом от стен гаража. Он сжал кулаки, и его тело напряглось от невыносимого усилия. — Главное — это риск! «Постоянный, смертельный риск, который я представляю для тебя каждую секунду! Сегодня это была Бэлла. Завтра это можешь быть ты! Я не переживу этого, Клер. Я сойду с ума, если хоть капля твоей крови прольётся по моей вине» — думал он, глядя на нее взглядом полным презрения.       Кларисса увидела зарождающееся в его глубинах решение. Страшное, окончательное решение. — Джаспер… что ты задумал? — спросила она, уже догадываясь, чувствуя ледяную пустоту, подступающую к краям его души.       Он поднял на неё глаза. И в них не осталось ни муки, ни любви. Только пустота и отточенная, ледяная ярость. — Я хочу, чтобы ты ушла, Кларисса. Навсегда. — Что?.. — Ты — обуза, — продолжил он бесцветным, ровным тоном. — Живое, дышащее напоминание о слабости, о прошлом, о том, кем я был. Человек, требующий титанической концентрации каждую секунду. Мои чувства к тебе… всего лишь сентиментальный налёт, ностальгия по давно истлевшему праху девушки которую я любил, когда еще был Джаспером Уитлоком.       Он произносил это так убедительно, что на секунду Клариса поверила. И эта секунда была самым ужасным ощущением в её жизни. — Но… всё, что было между нами… — её голос предательски дрогнул. — Попытка прикоснуться к человечности, — он усмехнулся, и эта усмешка была чужой, отталкивающей. — Я даже думал обратить тебя. Но теперь ясно — мои чувства не выдержат испытания вечностью. Ты, став одной из нас, потеряешь всё своё очарование. Свой жар. Свой мимолётный, увядающий пульс. Прошлое не вернуть, Клер. Как не вернуть и мою человечность.       Он лгал. Она видела микроскопическое подрагивание его века, напряжение в скуле, ту едва уловимую боль, которую он отчаянно пытался задавить. Он был ужасным актёром для того, кто прожил сотни лет. И в этот миг её собственная боль отступила, уступив место холодной, кристальной ярости и горькому пониманию. — Джаспер… — она попыталась найти слова, но они застревали в горле. — Прости. Мне будет лучше без тебя, — он сказал, и его взгляд скользнул мимо неё, в темноту. — К тому же, Элис может удовлетворить все мои потребности. Без риска… оставить после секса бездыханное тело.       Он поднял голову. — Элис, детка. Спускайся.       Как по волшебству, Элис материализовалась рядом, словно ждала этого момента. Она сияла торжествующей улыбкой, положив руку на его плечо. — Расскажи Клер, как мы весело проводили время, когда я возвращался от неё, — Джаспер обнял Элис, притянув её к себе. Его взгляд был напускно-страстным, фальшивым до тошноты. — Любимый, ты решил всё рассказать? — Элис надула губки, изображая фальшивую печаль. — О, мне так жаль, Клер. Мы с Джаспером… никогда и не расставались. Просто дали друг другу немного свободы.       И тут Кларисса не выдержала. Боль утонула в волне чистого гнева. Она сделала шаг вперёд, и её голос прозвучал тихо, но с такой стальной твёрдостью, что Джаспер невольно встрепенулся. — Знаешь что? Если хотел расстаться — сказал бы правду. Всю. А не разыгрывал этот дешёвый, жалкий фарс.       Элис на мгновение перестала улыбаться. Джаспер замер. — Я вижу тебя насквозь, — продолжила Кларисса, и каждое слово было как удар хлыста. — И знаешь что? Убегай. Прячься. Но когда до тебя наконец дойдёт, какой же ты глупец и подлец, и как чудовищно ты поступил, — она посмотрела ему прямо в глаза, в те самые глубины, где он пытался скрыть свою агонию, — то даже не думай стоять под моим окном. Не смей умолять о прощении. Потому что для тебя в моей жизни больше нет места. Никогда. — Это не фарс, — выдавил он, но голос уже потерял всю свою ледяную силу. — Элис — та, с кем я хочу провести вечность.       И он поцеловал вампиршу. Прямо прямо на глазах Клер. Это был спектакль, демонстрация, жест отчаяния. Но для Клариссы он стал тем последним щелчком, который окончательно захлопнул дверь в её сердце. Она увидела, как его рука впилась в плечо Элис так, что та едва не вскрикнула от настоящей боли. Он калечил их обоих, чтобы спасти её.       Не говоря ни слова, Кларисса развернулась и вышла. Не побежала, не разрыдалась. Просто вышла, оставляя за спиной гулкую тишину гаража. Ноги несли ее сами, тело онемело. Ощущение было таким, будто её погрузили с головой в ледяную воду. Дышать было больно. Сердце не билось, а ныло тупой, бесконечной болью. Слёз не было — они придут позже, когда шок отступит. Сейчас был только холод и осознание полного краха всего, что имело значение.       В гараже Джаспер оттолкнул Элис, едва шаги Клариса отдалились. Он отшатнулся от неё, будто от яда. — И зачем ты это сделал? — раздался спокойный, проницательный голос.        В дверном проёме, опираясь на косяк, стояла Розали. Её прекрасное лицо было бесстрастно, но в глазах читалось понимание, граничащее с презрением к такому способу решения проблем. — Так было нужно, — прошептал Джаспер, его взгляд был прикован к темноте, поглотившей Клариссу. Казалось, вместе с ней ушёл весь свет мира. — Роуз… — его голос сорвался, обнажив всю глубину отчаяния. — Отвези её домой. Прошу.       Розали молча кивнула. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул на Элис, которая снова сияла самодовольной улыбкой, поправляя платье. — О, милый, не благодари, — прозвенел голос Элис. Она подошла к Джасперу и провела пальцем по его щеке. — Мне это доставило… ни с чем не сравнимое удовольствие. Наблюдать, как разбивается сердце той, что посмела разрушить моё счастье.       Её звонкий, леденящий смех отозвался эхом, прежде чем она исчезла в мгновение ока.       Джаспер остался один. Он медленно сполз на бетонный пол, сжал голову руками и замер. Слёз не было — они были недоступны для его вида. Просто тихий, бесконечный трепет агонии проходил через его бессмертное тело. Он сделал выбор. Самый трудный за всю свою долгую жизнь. И этот выбор раздавил его куда вернее, чем любая война, любое сражение, любой голод.       Мерседес Розали мягко поравнялся с бредущей по обочине фигурой. Окно опустилось беззвучно. — Садись, — коротко бросила Розали. — Или тебе нравится идея стать ночной закуской для каких-нибудь бродячих хищников?       Кларисса молча села в машину. Они ехали в тишине, но это не была неловкая тишина. Это было молчаливое разделение тяжёлого бремени. Когда огни дома Свонов показались впереди, Розали остановила машину. — Клер… — начала она неожиданно, и в её обычно холодном голосе прозвучала непривычная мягкость. — Не надо, — тихо, но твёрдо перебила её Кларисса. Голос звучал ровно, почти отстранённо. — Спасибо, что подвезла. В этих туфлях я бы точно переломала ноги. — Она истерически хмыкнула, и в этот миг ледяной панцирь внутри дал трещину. К горлу подкатил горячий, солёный ком. Она взялась за ручку двери. — Приглядывай за ним, — сказала она, не оборачиваясь. И вышла.       Она не пошла к парадной двери. Обойдя дом, она уселась на старые, скрипучие качели позади. И только там, в полной, беззвёздной темноте, позволила первой тихой, прерывистой слезе скатиться по щеке. За ней хлынули остальные — беззвучные, горькие, смывающие последние остатки наивной веры и надежды.       А в гараже Джаспер всё так же сидел на полу, слушая, как вдали заводится и умолкает мотор мерседеса. Он слушал, пока звук не растворился в ночи, увозя прочь его разбитое сердце и всю его причину существовать. Он сделал то, что должен был. И это знание не принесло ему ни облегчения, ни покоя. Только бесконечную, немую пустоту.