Я помню тебя…

      Форкс не изменился за десять лет…       Я часто думаю об этом — как странно: город, в котором остановилось время для одних, для других стал местом, где оно наконец обрело смысл. Всё те же ели, всё тот же дождь, всё тот же туман, ползущий с океана. Но я смотрю на этот пейзаж уже десять лет, и каждый раз он кажется мне новым. Наверное, потому что я сама уже не та, что ступила на эту землю испуганной семнадцатилетней девочкой.       Мне двадцать восемь. У меня двое девятилетних сыновей, муж, который до сих пор смотрит на меня так, будто я — его личное чудо, это жизнь, о которой я не смела мечтать. И всё это — здесь, в Форкс.       Воскресные обеды у Чарли — наш незыблемый закон.       Он всё так же ворчит, всё так же жарит рыбу на гриле, всё так же делает вид, что его раздражает этот «цирк», как он называет наше сборище. Но я вижу, как он улыбается, когда близнецы наперебой рассказывают ему о своих подвигах. Вижу, как он задерживает взгляд на Бэлле, когда она смеётся над чем-то с Эдвардом. Вижу, как его пальцы гладят старенькое пианино в углу гостиной — то самое, на котором Рене когда-то учила его играть «Лунную сонату».       Папа не умеет говорить о чувствах. Но его дом говорит за него. Сегодня воскресенье, и дом полон.       Бэлла хлопочет на кухне, то и дело оглядываясь на гостиную. Там, за пианино, Эдвард терпеливо поправляет тонкие пальцы, скользящие по клавишам. — Нет, Лиззи, это «си», а это «до». Слышишь разницу?       Девочка с копной медных кудрей серьёзно кивает и тут же нажимает не те клавиши. Эдвард вздыхает с бесконечным терпением, и я улыбаюсь. Элизабет Мэри Каллен — наша общая гордость и общая боль. Ей девять с половиной, но выглядит она на все шестнадцать. Белла выносила и родила её быстрее, чем обычная женщина — беременность от вампира ускоряет всё, даже рост. Лиззи — полукровка, и её развитие в разы быстрее чем у обычных детей.        Она названа в честь матери Эдварда — Элизабет Мейсон. В этой семье умеют чтить прошлое, даже самое болезненное.        Развалившись на диване дремлет Джейкоб Блэк, но стоит Лиззи позвать его — и он проснется мгновенно. Запечатление не спрашивает разрешения. Оно просто случается — и ты вдруг понимаешь, что готов отдать жизнь за существо, которое даже не подозревает о своей власти над тобой. Я знаю это чувство. — Мам, а дядя Джейк правда может превратится в огромного волка? — Дерек дёргает меня за рукав, глядя огромными серыми глазами. — Правда, милый. Ричард, его вечная тень, тут же встревает: — А мы можем пойти в гости к Квилетам? Дядя Сэм обещал показать, как выслеживать пуму! — Нет, — раздаётся за моей спиной твёрдый голос.       Грем входит в гостиную, и я чувствую, как воздух вокруг меняется. Не магия — просто его присутствие. За десять лет брака я так и не привыкла к тому, как сильно он заполняет собой пространство. — Почему? — хором возмущаются близнецы. — Потому что пумы не игрушки, — он садится рядом со мной, и его рука привычно обнимает меня за плечи. — И потому что сначала вы должны научиться не поджигать все вокруг. — Мы же случайно! — Случайно — это когда один раз. А когда пять — это уже система.       Мальчики переглядываются и, поняв, что битва проиграна, уносятся на кухню — выпрашивать у тёти Бэллы добавку пирога. — Ты с ними слишком строг, — говорю я, но без упрёка. — Кто-то должен быть строгим, — он касается губами моего виска. — Потому что ты их балуешь. — Я их люблю. — Это одно и то же.       Я закрываю глаза на секунду, вдыхая его запах. За десять лет я выучила этот аромат так же хорошо, как запах дождя в Форксе. После обеда, дети убегают в лес с Джейкобом и Эмметтом (который клятвенно обещал «просто присмотреть, ну серьёзно, Клер никаких уроков бокса»), взрослые выходят на веранду.       Чарли дремлет в кресле. Бэлла сидит на ступеньках, положив голову на плечо Эдварда.       И вдруг, в какой-то момент, я ловлю себя на мысли, что мы — одна семья. Не по крови. По выбору. — Кстати, — Бэлла поворачивается ко мне. — Ты слышала новости о Джаспере?       Я замираю. Это имя всё ещё отдаётся во мне слабой, давно затихшей болью. — Эдвард говорил с ним на днях, — продолжает она осторожно. — Он осел где-то в Восточной Европе. Кажется, Румыния. Живёт с Питером и Шарлоттой, всё так же придерживается вегетарианства. Говорит, что… кажется счастлив. — Это хорошо, — тихо отвечаю я. — Я рада за него.       Грем молчит, но я чувствую, как его рука на моей талии чуть напрягается. Десять лет, а он всё ещё ревнует. Это одновременно раздражает и… греет. — Он приезжает раз в несколько лет, — добавляет Эдвард. — Навестить семью. Спрашивает о тебе.       Я киваю. Мы не виделись с того дня у ручья, когда я сказала ему правду. Не знаю, было ли это правильным решением — просто оборвать все контакты. Но я знала, что любая встреча будет бередить раны, которые наконец начали затягиваться. — Передай ему, что у меня всё хорошо, — говорю я. — И что я желаю ему счастья. Эдвард кивает, и тема закрывается сама собой.       Вечер опускается на Форкс медленно, как густой мёд.       Гости разъезжаются. Белла с Эдвардом и Лиззи уезжают в дом Калленов. Джейкоб, проводив их, растворяется в лесу. Папа наконец перестаёт притворяться, что не спит, и уходит в дом, пожелав нам спокойной ночи. Я остаюсь на крыльце одна.       Туман поднимается от земли, цепляется за перила, за кусты сирени. Я смотрю на линию горизонта — там, где лес встречается с небом, всё ещё тлеет оранжевая полоса заката. — Замёрзнешь.       Грем выходит из дома, накидывая мне на плечи свою куртку. — Не замёрзну. — Ты всегда так говоришь. — Потому что всегда так и есть.       Он садится рядом, и я прижимаюсь к его плечу. Мы молчим. Это наше любимое время суток — когда дом затихает, дети спят, и можно просто быть вдвоём. — Знаешь, — говорю я тихо, — когда мне было семнадцать, я думала, что моя жизнь кончена. Что Форкс — это ссылка, наказание за то, что я не вписалась в мир, который выбрала для меня мама. — А теперь? — А теперь… — я смотрю на звёзды, проступающие сквозь туман. — Теперь я думаю, что Форкс — это место, где я наконец нашла себя.       Грем молчит, но я чувствую, как его пальцы переплетаются с моими. — Ты жалеешь? — спрашиваю я. — О том, что приехал сюда? — Каждый день, — отвечает он, и в его голосе звучит улыбка. — Каждое утро, когда просыпаюсь и вижу твоё лицо на подушке. Каждый вечер, когда читаю мальчикам на ночь. Каждый раз, когда захожу в наш дом и слышу, как ты смеёшься  на кухне. Это невыносимо. — Почему? — Потому что я не заслужил такого счастья.       Я поворачиваюсь к нему, беру его лицо в ладони. За десять лет в его волосах появилась первая седина, а вокруг глаз — морщинки. Он больше не пытается казаться непобедимым. Он просто живёт. — Ты заслужил, — говорю я. — Ты заслужил каждую минуту этого счастья.       Он смотрит на меня долго, очень долго. А потом улыбается — той самой улыбкой, которую я полюбила когда-то, сама того не заметив. — Знаешь, — говорит он, — я всю жизнь искал «Сердце Дикой Магии». Думал, это артефакт, ключ к моей свободе. А нашёл тебя. — Я знаю, — шепчу я. — Ты говорил это уже тысячу раз. — И скажу ещё тысячу.       Где-то в доме слышится топот маленьких ног. Дверь распахивается, и на пороге вырастают два сонных силуэта. — Мам, пап, мы готовы.  — Пора возвращаться домой, завтра в школу, — вздыхает Грем. — А ты расскажешь про ведьм? — Расскажу. — А про Совет? — Потом. — А про то, как вы с мамой победили армию колдунов? Грем замирает на пороге. Я вижу, как напрягаются его плечи. — Это была не победа, — тихо говорит он. — Это  перемирие. И однажды, когда вы вырастете, я отвезу вас к дедушке. Если вы захотите. Мальчики переглядываются. — А он злой? — спрашивает Дерек. — Нет, — после паузы отвечает Грем. — Он просто старый и усталый. И очень одинокий. — Тогда мы его пожалеем, — решает Ричард.       Грем ничего не отвечает. Он просто идет к машине.

***

      Когда близнецы наконец уснули, я нашла Грема в библиотеке, он листал книгу, сидя на кожаном диване, я устроилась рядом, положив голову ему на плечо. — Грем? — М-м? — Ты счастлив?       Он молчит долго. Так долго, что я начинаю думать, что что-то не так. — Знаешь, — наконец говорит он, — когда мне было двадцать, я думал, что счастье — это власть. А сейчас, в тридцать четыре… я знаю, что счастье — это сидеть рядом с женой, которую любишь, и слушать, как в доме дышат твои дети.       Я сжимаю его руку. — Тогда мы самые счастливые люди на свете. — Самые счастливые, — соглашается он.