имя

Возможно, Кёниг давно осознавал своё положение, а может просто не хотел приходить в стадию принятия. Это было другого рода наслаждение: оно несомненно отличалось от сладости на кончике языка, когда ешь фруктовый лёд. Отличалось от вкуса блинного торта, от кислых мармеладок, от сна до 12 часов дня, от всего людского и мирского. Это было любовью. Тем самым возвышенным, просветлённым. Его идиллия заключалась не в сломанном сердце и умершей собаке, а в ярком ощущении сердцебиения как у проклятых. Так ли они ощущают себя, когда просто живут? Тэнэ любит Келлермана. Он определённо видит в нем куда больше, чем просто объект своей симпатии. Он положил бы на кон всё и безоговорочно, бездумно. Порой искаженные обществом вещи приняты за благодать, но Тэнэ глубоко верил в свои чувства. (Хотел бы верить, что не совершает ничего грешного, хотя и в бога особо не верил.) И порой сама его любовь была ничто иное, как его личный едкий дым, в который его кутал шарф аромата чужих духов и одежды. Кёнигу не нужно было что-то великое и ясное. Отнюдь, он давно смирился с тем, что его жизнь может быть, грубо говоря, говном. Но даже в такой жизни, оказывается бывают абсолютные показатели чистоты и красоты — Дэмонтаниэль. И может это было чем-то свыше, что Тэнэ начинал сомневаться в отсутствии Бога. — Тэнэ, подай кетчуп, — выпаливает он, глядя в свой смартфон. Кёнигу остаётся лишь протянуть соус, не отрывая глаз от чужого лица. Мягкость. В каждой остроте есть толика мягкости, особенно в уголках глаз и в той линии, где лицо переходит в подбородок и шею. — спасибо, — раскаты грома были бы ничем, если бы Келлерман был рядом. Нет же, они и есть ничто, когда он рядом. И староста явно осознавал это. В отрицании не было смысла, всё было определенно ещё давным-давно. Может, в день, когда его мать ушла. А может быть, что в день, когда он впервые пошёл в университет. А может в день, когда Тэнэ кинулся под пистолет. Или может в любой другой день, но все было предопределено. И что-то всё же было в этом спокойное, естественное до мозга костей. Мирился ли Кёниг раньше с чем-то так быстро? Но с Дэмонтаниэлем всё явно было предопределено. Точно не иначе. Порой забывать слова — смешная часть тяжёлого дня, но что куда сложнее — лежать на парте на паре по истории, пока Отто что-то лениво рассказывает. Лежать головой вбок, смотреть в лицо спящему, или может, просто лежащему также, Дэму. Когда звук замыкается в одной точке, не выходя за пространство аудитории, создавая новое пространство. Когда Тэнэ смотрит на Келлермана так близко и так глубоко, что внутри этого мира есть свой мир. Где-то внутри, в сознании, или может только между ними. Тэнэ тянет тонкое запястье к чужим волосам, убирая их с чужого носа. Дэмон вдыхает воздух, словно ощущая всё это и боясь открыть глаза. Да, Тэнэ определённо не хочет ничего большего и мешающего, ему просто это нравится. Просто нравится Келлерман. Конечно, любой дурак убежит от Эбель при первой возможности, чтобы не стать жертвой её фантазий и рассказов о жизни. Но, конечно, Тэнэ не дурак, хотя в такие моменты проклятый напротив же в это абсолютно не верил и закрывал дверь в "детскую." Эбель всегда была доброй и болтливой, ей нравилась компания странного друга брата. Но со временем этот друг брата стал кем-то близким. Кажется, с каждым днём Кёниг всё больше вписывался в эту семью и этот дом. Будто без него не могло быть смеха на кухне и разлитого кофе, будто без него не было бы пробежки до школы утром. Будто бы без него и не было ничего до этого. Не было бы такого счастливого Дэмонтаниэля. Конечно, Эбель всегда знала чем заняться. Ей особенно нравилось делать Тэнэ причёски, красить его и устраивать чаепития. — ты знаешь, когда я была ещё младше, он меня вечно вот так вот хватал и много-много целовал. Мама говорит, что я блевала ему молоком на футболку и он начинал кричать "ма-ам", — она смеётся и затягивает резинку, чтобы сделать второй оборот. Кёниг всегда внимательно её слушает, примеряет все эти разные образы на Дэмоне с его нынешним лицом. Возможно Тэнэ и учил историю, но чтобы так увлечься чьей-то историей — возможно это впервые. Но это точно было определено. Возможно даже раньше, чем мир появился. — он так любил эти пижамы! Мы с ним дрались за новую, я помню, — она улыбается и подаёт зеркало, — смотри какая красота! Я в восторге, — её лицо ещё больше смягчается. Она похожа на него. Они ведь семья. Но что-то в нем было иное, притягивающее, родное. Кёниг улыбается и благодарит за причёску. Ему нравится в этом доме с любым из Келлерманов. Иногда просто покурить ночью бывает важной частью дня. И не потому что зависимость ломит, а потому что это просто расслабляет. Просто хорошо покурить. Просто хорошо с ним. И Дэмон сам охотно звал выйти покурить и прогуляться. Кёниг лишь задумчиво шел рядом, пока они перекидывались разными фразами, создавая свой диалог, точнее быть, свой личный мирок, задавая звуку такое пространство. Возможно, их пространство. Тэнэ раньше не смыслил в красоте, но теперь, видя её в таком обличии — начинал явно в неё верить. И верить в то, что красоту нужно беречь и спасти, а не верить в то, что она спасёт мир. Чуткость не была чертой Кёнига. Отнюдь он куда больше блистал кулаками и языком при первой же возможности, но красота требует осторожности. Дэм заслуживает осторожности. Темноволосый искренний, но не вычурно. Его слова: отражение его мысли, выбегают из недр души как-то странно и шустро, но он однозначно искренен. Искренен и осторожен. Оступиться бывает страшно, но Дэм стоит того, чтобы раз за разом возвращаться и пробовать. Хотел ли Тэнэ большего? Нет. Ему нравилось это чувство. Эта неопределенность. — давай на один огонёк, а то скоро зажигалка подохнет уже. Завтра новую купим, — он прижимает свою сигарету к чужой и прикрывает их одной ладонью. Ветер ерошит его волосы и для Тэнэ остаётся лишь отчаяние. Хотел ли он большего? Нет, ведь Келлерман ему очень нравится. Келлерман — сердце его желаний, страданий и надежды, который в итоге зажигает огоньком сигареты. Воздух цепляется за частицы дыма, который уходит в сторону. Сегодня Кёниг не стрессует, он просто нервничает. Его щеки немного алеют и глаза стремятся найти что-то яркое, чтобы зацепиться за что-то помимо голубых глаз, сияющих из темноты под фонарным столбами. — знаешь, Тэнэ, — не успевает он договорить, опуская дымку изо рта, как его тут же хотят перебить. — нет, можно я скажу? А я скажу,— темноволосый вбирает воздуха в лёгкие и ровным тоном: — Келлерман, тебе имя — любовь. Вот он. Момент, когда звук создаёт своё пространство. Когда весь мир — и вы. Когда внутри тебя пульс как у проклятого и ветер становится твоим домом.