Плоды гордыни

      В помещении витала пыль. Микроскопические частички медленно, но верно, утягиваемые силой притяжения, стремились вниз, оседая на полу, мебели, элементах декора. С первого взгляда могло показаться, что это было всеми забытое старое помещение, кладовая в которой никто не появлялся десяток лет, но в моменте впустившая в себя поток свежего воздуха, поднявшего ввысь всё это время копившуюся внутри пыль. Однако сиё место было для него Астера не просто комнатой. Цитадель его интеллекта, единственное место, где хаотичный внешний мир обретал стройность формул и чертежей. Но с недавних пор и эти стены стали ему тесны. Из его убежища открывался вид на центральный двор колледжа, и этот вид превратился для него в изощренную пытку.       Его объектом наблюдения была Несмеяна. Он мог часами сидеть у узкого арочного окна, следя за ней. Девушка как обычно прогуливала пары, наплевав на все студенческие правила и обязанности. Впрочем, в её характере было идти против системы, настойчиво двигаясь в том направлении, которое она для себя избрала. Словно противопоставляя себя всем другим, она ощущалась по особенному живой, естественной, человечной. Не удивительно, что её все знали, кто-то ненавидел, а кто-то восхищался ей. У Астера же были к ней смешанные чувства. Он, чей разум был способен постигать фундаментальные законы магии и чертить схемы механизмов, способных перевернуть саму реальность, оставался невидимкой, призраком на фоне таких, как она. В некотором роде она была квинтесенцией всего того, что Астер ненавидел, но к чему так яростно стремился.       Эта несправедливость жгла его изнутри, как едкий дым. В глубине души, в тех потаенных уголках, где таится подлинная сущность человека, Астер лелеял непоколебимую уверенность в своей избранности. Его проекты, его научные статьи, его чертежи машин– все это было гениально, это был новый язык, на котором должна была заговорить магия. Мир, погрязший в рутине и традициях, просто не был готов принять его величие. Но в этой жалкой реальности обществу было больше внимания не до него, а до этой жалкой и ничтожной девицы, из своей глупости и лени пропускавшая даже особенно важные дисциплины.       Но эта странная, притягательная аура столь недостижимой для него девицы… Он точно знал, что она может стать идеальным дополнением к его славе, живым символом того, что гений тоже может быть прекрасен. Она будет сиять рядом с ним, отражая его интеллект, как изысканная оправа отражает блеск драгоценного камня.       Но как добиться этого? Ведь он, несмотря на всю свою гениальность, боялся к ней даже подойти. Она всегда максимально равнодушно проходила мимо него, не давая даже возможности сосредоточиться, чтобы подобрать нужные слова или действия. Нет, традиционные методы – ухаживания, вздохи, букеты – были для серых, заурядных людей, лишенных его масштаба мышления. Ему был нужен безотказный инструмент, алхимический алгоритм, магическая формула, которая подчинит себе саму реальность, заставит ее склониться перед его волей.       И он погрузился в работу. Ночью, в призрачном свете единственной сальной свечи, отбрасывающей гигантские, пляшущие тени на стены, он перебирал свои самые ценные и самые запретные тома. Пыльные фолианты в переплетах из кожи неведомых существ, с застежками, отлитыми из похожих на кость материалов, шептали ему на забытых наречиях о древних, полустершихся из памяти искусствах. Он искал не просто заклинание приворота – он искал акт абсолютного слияния. И он нашел это. В одном из томов нашёлся настолько же интересный, насколько он был древним, рецепт. Старое доброе зелье. Текст в книге, испещренный поправками и предостережениями, сулил не временное помутнение рассудка, а полное и нерасторжимое слияние судеб, сплетение двух эфирных тел в одно целое. «Тот, кого желаешь, будет пылать к тебе такой всепоглощающей, фатальной страстью, что забудет о собственном прошлом, о своих привязанностях, обо всем на свете, кроме объекта своего желания». Но и цена была соответствующей.       Как и подобало любому подобного рода эликсиру, для его работоспособности нужна была частичка того человека, на которого должно было воздействовать колдовство зелья. Это могло быть что угодно – капля крови, осколок ногтя, прядь волос. И ведь волос у него действительно был. Однажды, когда чуть не сбила его, по неведомым причинам несясь по коридору, он заметил, что с её головы с короткой стрижкой упало несколько волосков. И ведь как предусмотрительно он забрал его с собой, словно предполагая, что рано или поздно сама судьба, наконец-то признав его гений, вручила ему ключ от всех дверей.       В ту же ночь он приступил к работе. Он запер дверь на засов, занавесил окно плотной тканью, чтобы даже звезды не стали свидетелями таинства, что приведёт его к триумфу. Воздух в его лаборатории быстро стал густым и тяжелым, наполнившись сладковатым запахом сушеных трав, едкой гарью и озоном, пахнущим как перед грозой. Ингредиенты следовали друг за другом без какого-либо промедления. Как никак, а Астер всё же был лучшим аспирантом профессора Звездочёта, столь глубоко разбиравшегося в зельеварении. Неудивительно, что и ученик унаследовал от него умение обращаться с составными частями различных элексиров.       И, наконец, настал главный момент. С благоговением, словно первосвященник, совершающий священнодействие, он распечатал латунный пенал и кончиками пинцета опустил в дымящуюся, уже переливающуюся всеми цветами радуги жидкость тот самый, бесценный волос. Эффект был мгновенным и ослепительным. Раздался негромкий, но плотный хлопок, и зелье вспыхнуло изнутри ослепительным розовым сиянием, которое на секунду окрасило всю комнату в адские тона. Свет погас так же внезапно, как и появился, и в колбе осталась мерцающая, абсолютно прозрачная жидкость, в глубине которой пульсировали крошечные, словно живые, золотистые искорки. Что ж, он и не сомневался, что всё получится.       Астер не стал медлить и, как только колба остыла, поднес её к губам. Рука его не дрогнула. Эликсир был обманчиво приторно-сладким, но послевкусие оставил горькое, металлическое, как привкус крови на губах после удара. Он осушил сосуд до дна и откинулся в своем кресле, сложив руки на животе. Он ждал. Ждал обещанного трактатом ощущения блаженной уверенности, теплой волны, что должна была разлиться по жилам. Он ждал, когда тяжелая дверь его башни с скрипом отворится и на пороге появится она – не та самоуверенная и дерзкая девица, а полностью покорённая его воле и полная бездонного, животного обожания, обращенного только к нему, его уму, его воле.       Но ничего не произошло. Лишь легкая, неприятная тошнота подкатила к горлу и скрутила желудок в тугой узел. «Эффект должен быть накопительным, – убедил он себя, отгоняя первую, холодную тень разочарования. – Сложные процессы требуют времени. Семя посажено. Теперь нужно лишь ждать всходов». Он лег в постель, и его сны были полны грез о будущем, где он и Она, неразрывно связанные, правили этим миром, перекраивая его по своим чертежам.

***

      Прошла неделя. Две. Астер вел себя как настоящий ученый – он тщательно документировал свои наблюдения за объектом исследования, коим была Несмеяна. Он выискивал в ее поведении, в повороте головы, в интонациях малейшие признаки перемен, те самые «всходы», которые должен был дать посеянный им магический урожай. Но поле оставалось пустым. Она не бросала на него влюбленных взглядов из-за угла, не находила предлогов заговорить, не краснела при его виде. Она по-прежнему нагло пропускала пары, появляясь в столовой чаще, чем в лекционных залах. Его зелье, его великое творение, казалось, испарилось впустую.       Зато в его собственном, строго контролируемом мире начали происходить странные и тревожные перемены, которые он никак не мог вписать ни в одну из своих логических схем. Сначала он списал непривычную тяжесть в ногах, одышку, появлявшуюся после подъема по крутой винтовой лестнице в его башню, и общую вялость на банальную усталость и недосып, вызванные ночными бдениями. Но вскоре он уже не мог игнорировать и другие, более явные симптомы. По утрам его стало подташнивать, а от некогда любимого, терпкого запаха его рабочего зелья из корня мандрагоры теперь мутило, вызывая спазмы в горле. Его обоняние стало каким-то животным, острым и неприятным – он учуивал малейшие запахи пыли, затхлости, собственного пота.       Как-то раз, собираясь на редкую для него лекцию профессора Звездочета, он с удивлением обнаружил, что его привычные, идеально сидевшие черные брюки с трудом сходятся на талии. Пуговица отчаянно сопротивлялась, не желая входить в петлю, а ткань болезненно впивалась в тело, оставляя красные полосы на коже. Это было не просто абсурдно – это было невозможно. Он всегда был худым, его тело было поджарым и жилистым, как у ученого-аскета, проводящего дни и ночи за исследованиями, а не за пиршественным столом. Он встал перед своим единственным, пыльным зеркалом, вделанным в дверцу старого шкафа, и впервые внимательно посмотрел на себя. Контуры его лица остались прежними, острыми, но внизу, под грудной клеткой, угадывалась странная, чужая выпуклость, мягкая и упругая на ощупь.       Он пытался убедить себя, что это последствия сидячего образа жизни, нервного напряжения, может, временный отек. Он даже попробовал вернуться к своим скудным физическим упражнениям, но любая нагрузка вызывала тупую, ноющую боль в пояснице и странное ощущение давления изнутри. Он чувствовал себя раздутым, неповоротливым, чужим в собственном теле, этом самом главном инструменте, который вдруг вышел из-под контроля.       Однажды утром, когда он, сгорбившись и стараясь не привлекать внимания к своей изменившейся, шаркающей походке, пробирался по пустынному коридору, его окликнул знакомый квакающий голос.       – Астер, сынок? Погоди-ка на секундочку.       Астер внутренне поморщился. Ему не хотелось ни с кем говорить, особенно с этим старым, бестолковым земноводным. Он медленно обернулся, стараясь придать своему лицу выражение вежливой, но холодной отстраненности. Из-за угла медленно, переваливаясь, выплыла массивная фигура профессора Звездочёта.       – Что-то ты, дружочек, на себя не похож последние деньки, – протянул профессор, его большие глаза смотрели с добродушным участием. – Ходишь, будто по дну болота бредешь. И вид… прости старую жабу… вид у тебя какой-то отекший. Здоровьем не прихворнул?       Внутри Астера все закипело. «Как он смеет? Этот заплесневелый ретроград, чей ум застрял где-то в первобытном иле, осмеливается делать мне замечания?» Вместо благодарности он почувствовал лишь оскорбленную гордость.       – Со моим здоровьем всё в п-полном порядке, профессор, – отрезал Астер, и его голос прозвучал резко и высокомерно. – Это вы, п-похоже, глазами плохо видите. Или сон вам п-померещился. Я как раз над к-кое-чем революционным работаю. А внешние изменения – лишь побочный э-эффект гениальности.       Звездочёт покачал своей большой головой, его взгляд стал чуть печальным.       – Понимаю, понимаю… Наука – дама требовательная. Но и себя беречь нужно, Астер. Молодой организм, конечно, гораздо крепче наших старых и уже разваливающихся тел…Но всё же беречь его явно стоит. Смотри-ка, даже одежка на тебе сидит… иначе.        «Он смеет критиковать мой стиль? Мой выбор одежды?» – ярость затуманила зрение Астера. Профессор же лишь тяжело вздохнул, скорее всего даже и не предполагая, какие гневные мысли носились в голове у его неблагодарного ученика.       – Ты уж не серчай на старого… Забочусь. Как о собственном головастике. Сходи к знахарю, что ли…       Астер ничего не ответил. Он резко развернулся и зашагал прочь, оставив профессора Звездочёта в коридоре. Его гнев был почти физической болью. Эта наглая, непрошенная забота была хуже открытой насмешки. Она ставила его на один уровень со всеми, с этими обывателями, кто не способен был оценить жертвы, на которые идет настоящий гений. Он не был «головастиком». Он был титаном, и если его тело и менялось, то лишь потому, что готовилось стать сосудом для чего-то великого. Во что бы то ни стало.       

***

      Астер доплелся до своей комнаты в башне, двигаясь неуклюже, как подкошенный. Давление в животе было невыносимым, оно стало постоянным, тянущим, будто внутри него рос и наливался свинцом чужой, нежеланный плод. Он сбросил с себя тесную, врезавшуюся в тело рабочую рубашку, с трудом переоделся в мешковатую старую рубаху и мягкие штаны на резинке, но даже эта легкая ткань казалась ему грубой натирающей повязкой.       Завтра ему придется идти за новой одеждой. Но что надеть, чтобы выйти в люди? Неужели он станет одним из тех жалких существ, что появляются на улице в пижаме?       Он пошел на свою импровизированную кухню – заваленный склянками угол с раковиной. Давление внутри нарастало, превращаясь в тупой, раскаленный шар боли. Может, есть зелье, которое поможет? Он нашел флакон с мутным успокоительным эликсиром, выпил залпом, запив водой из-под крана.       Облегчения не последовало. Боль лишь усилилась, стала резкой, рвущей. Он сорвал с себя рубашку и посмотрел на свой живот, огромный, бледный и испещренный синеватыми прожилками. Кожа была натянута, как барабан. И под ней что-то двигалось.       Он уставился на свою кожу. Внизу, чуть выше лобковой кости, было шевеление. Когда он почувствовал очередной болезненный толчок, на поверхности живота на мгновение проступил слабый, неясный отпечаток – то ли пятерни, то ли… лица.       Астер подавил крик, когда до него дошла вся чудовищная правда. Зелье сработало. Оно воссоединило его с возлюбленной. Слишком буквально. Что-то было внутри него. И оно не просто росло. Оно пыталось выбраться наружу.       Болезненные толчки участились, превратились в настоящие удары, в барабанную дробь агонии. Если бы это выбралось наружу, что бы это ни было, боль бы прекратилась.        «Вылезай. Вылезай», – пронеслось в его помутневшем сознании. Он зажмурился, стиснув зубы. Схватил сброшенную рубашку и вцепился в нее зубами, пытаясь заглушить собственный стон.       Если он его выпустит, боль прекратится. Но как? Ему некуда было деваться.       Новая волна боли, сокрушительная, заставила его согнуться пополам. Он ухватился за край стола, чтобы не рухнуть. Его взгляд упал на полку с алхимическими инструментами. Среди склянок и реторт лежал длинный серебряный скальпель, острый как бритва.       Он может его вырезать. Надрез ослабит давление, выпустит наружу то, что сидит внутри. Он освободится от этого бремени, каким бы чудовищным оно ни было. Он хотел освободиться.       Астер схватил скальпель и грузно опустился на спину на холодный каменный пол. Самый сложный шаг – начать резать. Но боль внутри была сильнее любой боли, которую он мог причинить себе сам. Сжав рукоятку, он вонзил острие в верхнюю часть живота и с рывком повел лезвие вниз, закусив рубашку, чтобы никто не услышал его дикого, захлебывающегося крика.       Боль была адской. Но за ней пришло облегчение. Давление прекратилось. Хлынула кровь, алая и горячая. И Астер увидел, как из разреза показалась тонкая, бледная рука. За ней – прядь мокрых от слизи тёмно-зелёных волос. Из раны выползло, скользкое и дрожащее, тело. Совершенное, целое тело молодой женщины, размером с новорожденного ребенка. Но в отличие от младенца, оно смогло само выбраться из разреза, упасть ему на окровавленные бедра, а затем подняться и встать на ноги. Это была она. Несмеяна. Но не та, что в этот самый момент скорее всего спокойно валялась у себя дома на кровати, наслаждаясь приближающимися выходными. Эта была новой. Рожденной от него.       Астер, теряя сознание от кровопотери, то проваливался в темноту, то возвращался. Но даже в полубреду он видел: существо, которое он породил, было Несмеяной, но в то же время – и не ею.       Несмеяна, стоявшая над его истекающим кровью телом, не была астральным духом или игрой света. Она была реальной. Плодом его эгоизма и магии.       Она медленно опустилась на пол рядом с ним и положила его голову себе на колени. Это было… приятно. Он потерял так много крови. Может ли человек потерять столько и выжить?       Она нежно провела пальцами по его щеке, смывая капли пота и крови. Астер не знал, прозвучало ли это слово вслух или лишь эхом отозвалось в его угасающем сознании, тихое, как шелест листьев:       -Папочка…