kink.ember

      — А теперь еще раз: вдох.       Он всё ещё держит воздух в лёгких. Впивается пальцами в мягкие бёдра так, что на утро кожа посинеет и будет ныть. Крылья носа едва подрагивают: он хотел бы выдохнуть, но Мира сжимается, когда насаживается снова, и с его губ срывается только глухое урчание.       Отросшие ногти скользят по холке, пальцы зарываются в короткие волосы под затылком.       — И выдох. Умница.       У него проседь не только в висках — даже в бороде, но от тихой похвалы на самое ухо ведёт словно подростка. Горячее дыхание оседает на коже, тянет за собой волну тепла по позвоночнику вниз, до самого копчика.       Ему не хватает этого. Когда через день приходится собирать отделение по кусочкам, балансировать на грани цифр, которые начальству важнее здоровья пациентов, и бегать на перегонки со Смертью, устаёшь держать в руках вожжи. Хочется порой закрыть глаза и вручить их кому-то, кто захочет взять — и не даст съехать в кювет.       — Вдох. Майки, я здесь. Пожалуйста, посмотри на меня.       У Миры волосы вьются на концах, едва удерживая крашеную рыжину, и голос такой мягкий, обволакивающий. Майкл жмурится и утыкается лбом в голое плечо, трётся носом по памяти: старый шрам ничего не означает, не хранит в себе истории, но он здесь, как и его руки на девичьих бёдрах.       Между ними пропасть лет, его загнившие раны и страхи на двоих. А еще мало, так мало пространства и одежды.       Мира неспешно ведёт бёдрами, губами прижимается к скуле долго, словно пытаясь под кожу залезть. У нее это так-то уже получилось: Майкл снова выдыхает, на сей раз уже рвано, и поднимает наконец взгляд своих больших, грустных глаз.       Она похожа на весеннего духа, видение с картин средневекового итальянца. Имя вертится на языке, но Майкл гонит его — как гонит любую мысль, глядя в голубую радужку.       Мира сказала ему не думать. И это звучало как приказ.       Её губы соскальзывают на уголок челюсти, спрятанный за бородой, спускаются ниже, жмутся к кадыку, и на мгновение ему хочется, чтобы вместо ласки вонзились зубы. До боли, до отрезвления; чтобы разум прояснился от тумана в голове. Но вместо этого Мира скользит по коже языком и снова приподнимается, очень медленно, пока не сжимает одну лишь головку внутри.       Она греет его своим жаром, обвивает змеёй за крепкими, опустевшими давно стенами, пока мир снаружи не видит клубка тепла, вьющегося между ними.       Смотрит меж пальцев, пропускает мимо ушей, прикусывает злой язык — мир даёт передышку, чтобы с новым днём ударить под дых.       Послезавтра, когда выходной закончится, Майкл снова будет прятать руки в карманы толстовки, чтобы сдержать ставший привычным порыв.       Послезавтра он снова будет заведующим отделением травмы, в которое Мира бегает со второго этажа по совместительству, серьёзным и терпеливым боссом, дёржащим всё под контролем.       Послезавтра ему нужно будет смотреть ей в глаза сверху вниз и не думать о том, что её языка достаточно, чтобы его повело до дрожи в коленях.       А пока Мира держит лицо, обхватив ладонями, и с улыбкой трётся кончиком своего носа о горбинку его, неторопливо с горячим выдохом опускаясь.       Медитация. Удивительно, но это лучшее определение, которое Майкл может для подобного найти: все ощущения фокусируются на точках их контакта, и каждый стон становится оглушительным в замеревшей в тишине квартире.       На языке совсем немного вина, и Мира прогибает поясницу, вылизывая его искусанные губы. Покачивается, сжимая в себе глубоко, и выдыхает рвано, когда его ладони скользят под бёдра, чтобы зафиксировать её на месте.       — Нет, — она кусает его нижнюю губу, спешит приподняться, едва не давая члену выскользнуть из себя. — Я не разрешала двигаться.       — Стой. Стой, хорошо, ладно.       — Ты обещал мне.       — Обещал, да. Прости.       — Будь умницей. Расслабься.       Майклу приходится сделать усилие над собой, чтобы ослабить хватку на бёдрах и скользнуть ладонями выше, обвивая талию.       Никакого контроля. Он только получает сегодня, причем так, чтобы, измотавшись, хорошенько за завтра выспаться. И Мира, снова ощутив, как чужое тело немного расслабляется, начинает насаживаться — намного быстрее, чем делала до этого.       Грудь покачивается при каждом движении, Майкл трётся носом о ключицы и стонет тихо, уязвимо, сжимая бока в крепких пальцах. Второй пубертат, не иначе — особенно, когда она опускается резче, с этим громким шлепком бёдрами, от которого под веками искры бьют в темноте.       Смазки много, Мира скользит по стволу легко, даже слишком, и несколько капель стекает на постель по внутренней стороне его бёдер. Майклу нравится звук: это смешение хлюпанья, его тяжёлого дыхания и её полустонов, когда при резком толчке головка упирается в матку — отдаёт чем-то не совсем цивилизованным.       От неё пахнет торфом, брусникой, тополем — в грудной клетке скребётся что-то тихо. За чужими старбаксовскими ароматами он почти забыл, как пахнет дом, но теперь — теперь! — достаточно лишь со стоном уткнуться в изгиб её шеи, там, где сосуд переносит кровь ближе к коже. Температура выше, запах сильнее: Робинович слизывает его увлечённо и давится стоном, когда Мира обхватывает губами мочку уха. Рваное дыхание ложится на изгибы ушной раковины, и бёдра его невольно дёргаются навстречу.       Ногти впиваются в холку.       — Место, Майкл.       Пальцы впиваются в спину под лопатками, но он послушно замирает. Сердце бьётся под языком, и хочется скулить — вот так, без стыда и желания спрятаться, но он сдерживается, балансируя на грани.       У Миры зрачок затопляет радужку почти полностью, когда она давит на его грудную клетку. На мгновение становится холодно: объятий не хватает, но Робинович послушно откидывается на спину.       Ей порой кажется, что всё это — затянувшийся безумный сон, предсмертная агония, и вместо его одуряющего запаха табака и фиников — сладкого, бархатного, оставляющего в носоглотке желание вдохнуть глубже, глубже, глубже — остаётся только едкая нотка антисептика, с которой он показывается всем остальным.       Майкл не собирался подпускать её так близко.       Мира нависает над ним, опираясь ладонями на развитые грудные мышцы. Тусклое пламя волос стекает по плечам.       Майкл в принципе не хотел бы сближаться — потому что надеяться, что тебя примут с ранами, не перестающими кровоточить, когда у самого кончаются бинты, всегда казалось ему эгоизмом.       Но вот, её пальцы с обманчивой мягкостью сжимаются на боках шеи, надавливая на сосуды, и толчки становятся резче, будто каждым движением она пытается вырвать из него остатки и без того поплывшего сознания.       Майкл подставляется. Накрывает девичью ладонь и думает отсчитать три секунды, но сбивается на первой: Мира наклоняется, чтобы втянуть его в поцелуй. Дыхание теряется между их губ, и за звездами перед глазами он не замечает даже, когда ладонь смещается на его седой висок.       — Мира…       — Я здесь, — она шепчет на самое ухо, и пальцы в волосах сжимаются с силой, запрокидывая голову — и не встречая сопротивления. — Я здесь, Майки. Близко?       Кадык дёргается под её губами, и Майкл бездумно зарывается в кончики рыжих волос, словно пытаясь ухватиться за них как за спасательный круг.       Он не тонет, он плывёт в невесомости — Мира задаёт ритм волнам, которые его уносят.       — Я хочу, чтобы ты говорил со мной.       — Я близко, — Майкл шепчет и облизывает пересохшие губы.       У него голос едва дрожит, но этого достаточно, чтобы низ живота Миры свело почти болезненно. Запах фиников с каждым толчком становится сильнее, бьёт в ноздри и кружит голову; Майкл инстинктивно накручивает на пальцы пряди и тянет, роняя несдержанный стон — почти скулёж — её имя.       — Мира.       Мира не слышит.       У Миры весь мир кружится от его запаха, его тепла, его объёма в ней, его податливой открытости — уровня доверия, ради которого она готова была землю грызть.       У Миры последние тормоза слетают, когда Майкл скулит наконец и пытается за волосы отстранить её от себя, чтобы не заметила влагу в уголках глаз — оргазм выбивает последние силы, и хватка слабеет постепенно, с каждым новым её толчком.       Зубы рядом с его кадыком впиваются с упоением и жадностью, голодом, желанием.       Под кожу она уже забралась — осталось испить изнутри, да только насытиться им не получится.       Не в этой жизни.