Правда

«Туда! — говорила она себе, глядя в тень вагона, на смешанный с углем песок, которым были засыпаны шпалы, — туда, на самую середину, и я накажу его и избавлюсь от всех и от себя». Она не спускала глаз с колес подходящего второго вагона. И ровно в ту минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала под вагон на руки и легким движением, как бы готовясь тотчас же встать, опустилась на колени. И в то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю? Зачем?» И тут что-то неумолимо потащило её наверх. Чьи-то пальцы вцеплялись ей в волосы, клещами сжимали плечи, тянули за ткань так, что трещали швы. Горячечный бред истерики, смешанной с морфином, ещё не ушёл, и некоторое время Анна просто пыталась сообразить, что произошло. Белый слепой туман сменила темнота - кто-то крепко прижимал её к себе, сидя на краю платформы. Грузно стучали, уходя, вагоны товарного поезда, который так и не погасил свечу. "Да и не надо её гасить. Он всё-таки приехал. Он любит меня. А я... Я хотела уничтожить - не себя, его... Прости, прости!" Она разрыдалась, сильнее утыкаясь в мужскую грудь. Ужас, облегчение, раскаяние - даже не сами они, а их предчувствие - всё уходило в рыдания и едкие слёзы. Тёплая ладонь вновь легла на затылок. Прежней Анне не хотелось бы показаться Вронскому в таком виде. Но теперь, подумалось ей, всё будет иначе. Без мучений, недомолвок и стыда. Анна через силу улыбнулась, отстранилась, поднимая красное от слёз лицо - и улыбка застыла нём, так и не успев расцвести. Её глаза встретились с зелёными глазами Алексея Александровича. Остатки сил сладко растворились - будто сахар, наконец-то, кинули в горькую воду, которую вынуждена была она пить. В голове завертелось, и последнее, что она слышала - высокий голос мужа, отсылающий восвояси какого-то зеваку. *** - Ах, барин, сюртук-то того... Изорвали. Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй нас, грешных. А стыд-то какой! А то ж видел кто? Срамота! Корней понимал, что разговоры его не к месту. Но, чувствуя себя виноватым, никак не мог успокоиться и пытался заполнить речами неловкую пустоту. Не ожидал он от сдержанного Алексея Александровича такой прыти. И, в отличие от барина, не приметил ранее его грешную жену, которая садилась в тот же поезд. "Чуть не убились. Из-за бабы. Да на кой такая баба!" Это Корней уже не произнёс, но Каренин, словно прочтя его мысли, нахмурился и, позволив облачить себя в халат, отослал старика отдыхать. Врач давно осмотрел Анну и, впрыснув ей снотворное, уехал, сказав, что навестит больную утром. Посоветовал покой и обыкновенное "потом куда-нибудь на воды", что означало: лечение будет долгим. Можно было прилечь, но уснуть Каренин все равно не мог. Стоило закрыть глаза, как из темноты катились отвратительные механизмы, огромные колёса, скрежещущее железо. Скалился уродливый мужик в фуражке, который, кажется, один понял, что случилось. Что не случилось... Да и тело, непривычное к тяжести и скорости, ломило. Горели ссадины, ныли ушибы. И ведь правда, лишняя секунда - и задавило бы его, безвинного, вместе с женщиной, которая снова не подумала ни о ком. А впрочем - сколько можно себя жалеть? Упиваться теперь спасением её жизни, как некогда своим прощением? Да кому нужно было это прощение после того, как он сам же забрал все дары, послушал Лидию Ивановну, привечал дома этого шарлатана Ландо, при упоминании которого у священника на исповеди перекосилось лицо. Никому знать не надо, ничья постылая жалость не нужна. Пусть думают, что Анна сама вернулась. Алексей Александрович встал с дивана, походил по кабинету, затем поднялся на второй этаж, остановившись у дверей в спальню. Он нерешительно коснулся дверной ручки тонкими нервными пальцами, замер, недовольно пожевал губами и всё-таки вошёл внутрь. Жена его была одета в самую простую, наспех найденную сорочку, которая мало что скрывала. Во всей этой суете с горячкой, докторами, распоряжениями было не до приличий. Вспомнив, как ещё недавно эти самые приличия казались едва ли не самым важным, Алексей Александрович горько усмехнулся. Да что там - он и женился, чтобы соблюсти их. Анна тогда была совсем другая. Налитое тело истомившейся девицы, мягкое добродушие на лице - с такой же мягкой растерянностью её брат признавался в своих слабостях. Только Стива изменял жене, а Анна тогда изменила себе. Понятным теперь казалось то равнодушное спокойствие - на балу, в церкви, в постели... Лучше бы ненавидела, чем так. Ведь пряталась где-то она настоящая, жаждала чего-то, никого не допускала в свой мир. А теперь она другая. Худая, как девочка. Кажется едва ли не моложе, чем была в девичестве. И на лице скорбь. И это всё ещё его жена. Его. Алексей Александрович почувствовал ту же сладость бессилия, что Анна - как-никак, они пили судьбу из одной чаши. Его слабость не сбивала с ног, не кидала во тьму - но давала свободу плотскому. Распирающей чресла ломоте, нахлынувшим воспоминаниям о первой ночи, неуместным у постели больной грешной женщины желаниям. Каренин глубоко вдохнул, сосчитал про себя до десяти, хрустнул пальцами и покинул спальню. "Надо будет Серёже сообщить, что мать вернулась", - подумал он, потирая лоб и радуясь, что может отвлечься на дела. *** Сначала Алексей Александрович хотел распорядиться отправить Вронскому телеграмму. В сердце, как два года назад, боролись ненависть и сострадание. Однако он остановил себя. Для начала нужно было разобраться, почему Анна едва не совершила один из самых тяжких грехов. Лидия Ивановна обьяснила бы всё её порочностью... Но почему-то из-за непорочной Лилии Ивановны у Каренина разладились отношения с сыном, который перестал доверять, испортилась карьера - в конце концов, Анна чуть не убилась. Конечно, тут не обошлось и без влияния этого Вронского... Анна Аркадьевна, что же не жилось Вам с мужем? Да ведь жилось, именно что жилось. Не было и мысли уйти на тот свет. Сначала бросила семью ради любовника, теперь и любовника хотела оставить. *** "Муж виноват тем, что я его не любила. Вронский - тем, что любила. Не люблю - любила. Всё прошло. А нелюбовь моя тоже пройдёт?" Времени на размышления у Анны было достаточно. Поначалу она приходила в себя только для того, чтобы ощутить сильнейшую боль во всех членах, тяжёлый запах от пропитанных испариной простыней, почувствовать сквозь морок нежную иглу и радоваться спасительной безмятежности. Врач понемногу снижал дозу морфия, и через две недели Анна впервые обошлась обычными порошками от головной боли. Мучения тела отступали - но не было того вкуса к жизни, который обычно испытывает выздоравливающий. Только пустота, редкая тревога, вялые размышления и выводы, проку от которых снова не было. Ранее приезжал Вронский, застав Анну в разгаре мучений. Она знала теперь, что он, оставив их дочь Каренину, отправился добровольно на фронт, знала, что толкнула его на этот шаг своим поступком, что была зла и несправедлива. Но вновь ничего не чувствовала. Перегорела, перестрадала... "Пеле... Педе... Пелестрадал" Как никогда живо Анне вспомнился вопль мужа. Вспомнилось, что ей тогда было смешно, потом стыдно за это - и вдруг на губах ее появилась едва заметная улыбка. Будто впервые за долгое время среди мертвого безмолвия кто-то легко тронул струну. Анна позвонила в маленький колокольчик и спросила вошедшего слугу о Серёже. *** Разговор с Серёжей прошёл сдержанно - мальчик всё ещё не понимал, что происходит и как правильно вести себя. То маменька умерла, то вернулась на его Рождение, после чего графиня говорила какие-то плохие слова о ней, а отец почему-то молчал и был растерян. Потом школа, где, кажется, среди товарищей почти забылась вся боль. И вдруг - дядя, который спрашивает, помнит ли он маму... А что теперь? Вот она, рядом, родная и чужая одновременно. А папенька? Серёжа давно знал, что родители в ссоре. И если раньше он скорее боялся papа́ и обожал мать, то теперь в нём зародились острое сочувствие и нежность к вечно усталому, ссутулившемуся за последние два года отцу. После того, как Серёжа покинул спальню, в дверь аккуратно постучали. Не дожидаясь разрешения, на пороге возник Алексей Александрович. Анна, несмотря на недовольный после беседы вид, выглядела окрепшей, поэтому Каренин позволил себе войти и присесть на краешек кровати. - Судя по всему, ни вы, ни молодой человек пока что не столковались? Анна поморщилась, узнав знакомые смешливые нотки и нарочитое чеканье в этом "что". "После всего, что затеяли вы с Лидией Ивановной?", - вертелось в голове. Но она удержалась, предвосхищая в ответ резонное: "После всего, что устроили Вы". - Так странно - прервала, она, наконец, молчание. - Я сделала много дурного. Ненавидела Вас, ненавидела себя. Но Вас всё-таки больше. Я тогда уехала, не взяла развод, не забрала Серёжу. Твердила: "Не хочу, чтобы мой великодушный муж страдал от позора, не хочу жертвы". Но я думала о себе. О своей страсти. Я будто бы хотела этим благородным страданием, разлукой с сыном купить право на счастье без Вас и без него. Сейчас я это вижу. Вижу, какая я гадкая. Но не знаю, в чём прок - ничто уж не переменится. И даже теперь злюсь тому, что могу вести эту беседу. Да, другая женщина, думаю, была бы сейчас у ваших ног, благодаря за спасение и моля о прощении. Но если Вы... - Уверяю, я сделал это не ради Вас. И уж точно не ради того, чтобы кто-то целовал мне руки. - при этих словах Каренин поморщился. - Просто кем надо быть, чтобы не кинуться вслед человеку, вознамерившемуся совершить несусветную глупость и тяжкий грех. Что до вашей исповеди - приберегите её для церкви. Вас кидает от ненависти к ненависти. Перемените её на любовь. Пусть не ко мне - я не начитавшаяся романов девица, чтобы надеяться, будто кому-то есть дело до моей души. Хотя бы к себе, к Серёже, к Богу. Анна впервые за всё время по-настоящему разозлилась. - Если ваш Бог есть - почему же он не помог побороть искушения, выпавшие на мою долю? И пусть виновата я, но почему должны были страдать Вы и Серёжа? Алексей Кириллович почему должен страдать?! Не верю, не верю, не верю! Она обхватила голову, больно и цепко зарываясь пальцами в кудри. Алексей Александрович отвёл её руки, внимательно посмотрел в глаза. Взгляд его был ясен и прям, без слепой насмешки и попытки укрыться от чужих и собственных чувств. Таким Анна видела его лишь однажды, когда в горячке молила о прощении. Не помнила почти ничего, но глаза... - Я, полагаю, виноват тем, что женился на Вас, не пытаясь разобраться. Ваша tante сообщила, что Вы ждёте предложения, посчитав мои визиты чем-то большим. Хотя, уверяю, интересовали меня лишь новости и обеды. - Обеды?.. - Анна вспыхнула. - Мне сказали, что Вы влюблены в меня и посоветовали не отказывать и не ранить чувств благородного человека. Я думала: вот оно, будто из книг. Воображала, каким пылким будет признание. Потом думала, что Вас сдерживают эти ваши приличия, держалась скромно и ждала помолвки, потом венчания, ночи - а Вы всё оставались... Собой. И она вдруг расплакалась, будто ребёнок, которому вместо игрушки вручили завёрнутый в нарядную бумагу камень. Анна в супружестве всегда считала себя не любящей, но, по крайней мере, любимой. Да, после встречи с Вронским она клеймила Каренина машиной, утверждала, что тот не может любить - но раньше, казалось, было иначе. Анна не видела его страсти, но ей ведь сказали, что эта страсть есть, заронили искру, которая вспыхнула и заставила сказать: "Да". Особенно непонятным и досадным теперь представлялось то, что восемь лет ни она, ни муж не пытались выяснить истинное положение вещей. - Что ж. Я поспешил, а Вы надумали себе невесть что. Жаль, что к правде мы порой идём столь скверными дорогами. Вы, стоит напомнить, тоже были не слишком-то страстной даже в первую... - Не только мужчины думают о приличиях, хоть вам и сложно в это поверить! , - перебила Анна. Установилось тяжёлое молчание. И Анна, и Алексей Александрович думали об одном. Бежали, скрывались от себя и других, а вернулись, как Мцыри, к началу пути, но без сил, со сбитыми в кровь ногами. И теперь уж никуда не деться. *** Время шло, вместе с ним шла на поправку Анна. С момента откровенного разговора с Карениным между ней и мужем установилась неловкость - будто мало было того, что и так разъединяло, отвращало их друг от друга. Но в том и состояла загадка, что теперь ей временами мучительно хотелось обратить на себя внимание Алексея Александровича. Достаточно было задеть самолюбие. Самолюбие не падшей женщины - но молодой красивой княжны, что мечтала о пылких признаниях, стихах, безумствах ради любви. Анна пыталась укрыться от наваждения, заставляла себя думать о Вронском, который, кажется, был послан восполнить недостающее. Но пережитое лишь разжигало чувство разочарования и катастрофического обмана. Недоволен был и Каренин. Понимание, что ему, как и жене, нагло навязали пожизненное ярмо, пришло к Алексею Александровичу задолго до разрыва. Поэтому терзало иное: когда на него давила предприимчивая тётка Анны, он нашёл достаточно оснований и возможностей не рубить с плеча. Почему же Вы, Алексей Александрович, не были искренны с княжной Облонской? Почему не сказали, что она выдумала вместо Вас кого-то другого? Попросту поддались желаниям, в которых сами себе боялись признаться, сделали вид, что это ради девицы и её чести. И, получается, что даже сейчас солгали жене, когда сказали, что она не представляла никакого интереса... *** Именно такие мысли занимали Каренина, когда в дверях кабинета показалась Анна в любимом чёрном платье. Платье недавно перешили, и теперь оно ладно сидело на постройневшем теле. Ни о каких выездах и речи не шло, но она решила не забирать у себя хотя бы воспоминание о них. - Алексей Александрович, вы правы. Всё было ложью. Бесполезно пытаться исправить что-либо. Я не знаю, как теперь вы намерены поступить, но... Каренин слушал её сбивчивую речь, но быстро потерял суть, любуясь блестящими глазами, тёмными завитками волос возле грациозной шеи, мрамором рук и плеч. И голову его повело: ведь всё это уже было. И эта красота, и объяснения в душном кабинете, и нежелание слышать её - да, ему было стыдно, но он и теперь не слушал и не слышал. Зачем? Зачем вовлекать прекрасную женщину в танец, где оба боятся вести, вновь обжигаться, мучаться, чувствовать бесконечную вину перед детьми... Но ведь это и была жизнь. Жизнь, которой Каренин больше не боялся. Весь страх остался под колёсами товарного вагона. В висках пульсировало одно-единственное решение, держась за которое, как за спасительную нить, он на мгновение вынырнул из морока: - Вы правы, Анна Аркадьевна. Вы лгали, я лгал. Но больше я неправды не хочу. Не хочу прятать то, что у меня есть к Вам и делать вид, что мне всё равно. Он шагнул к ней и порывисто привлёк к себе. Анна дёрнулась от неожиданности и силы, с которой его пальцы стиснули плечи, затем талию, затем... Она попыталась вырваться, закричать, но от спазма в горле вместо крика вырвался лишь шумный выдох. Губы мужа приникли к её губам, со звоном упала шпилька из растрепавшихся волос, затрещали швы платья. Того платья, в котором она танцевала с Вронским и которое теперь нетерпеливо терзали прямо на ней. Когда обнажилась грудь, Анна, едва не плача, стыдливо прикрылась руками - и только тогда Алексей Александрович сообразил, что дверь в кабинет не заперта. Он повернул ключ, и тяжело дыша, хотел продолжить, но смятение на лице жены остановило его. - Я противен Вам? - Нет. - Вы напуганы? - Немного. Он оправил сюртук и встал перед ней, отведя руки за спину - словно подсудимый, ожидающий приговор. Наконец, Анна спросила, не решаясь взглянуть на него: - Это для вас или снова для меня и моего блага? - Для нас. Ответ, будучи не в духе Алексея Александровича, новым приятным теплом проник под кожу. В нем, намекающем на целостность и слияние, было больше обещания и приглашения, чем в самых изысканных ласках и любовных письмах. Но самое главное состояло в том, что сказанное и происходящее было правдой, которую так долго искала Анна. Она протянула руки, будто запоздало дала согласие на то, чтобы спасти её. *** Через полгода Вронский был коммисован и уволен из армии после ранения. Анна узнала об этом от Стивы, приехавшего погостить и заодно поздравить её с примирением и шумным возвращением в свет. Когда в ложе театра появилась Анна и несколько дам поспешно встали со своих мест, рядом с ней возник степенный Алексей Александрович и, коротко кивнув окружающим, поцеловал жене руку. Дамы побледнели и, поджав губы, уселись обратно, не сводя глаз с четы Карениных, которые в этот вечер представляли больший интерес, чем происходящее на сцене. Разговор о Вронском зашёл после того, как Степан Аркадьевич рассказал о негодовании старой графини и случившемся с ней едва ли не истерическом припадке при виде Анны. - Право слово, я счастлива, что Алексей Кириллович жив. Но ещё более отрадно, что ни он, ни его maman с недавних пор не имеют ко мне отношения. - Говорят, что граф быстро идёт на поправку и m-lle Сорокина почти не покидает его дом. - Стива, будучи чутким к чужому настроению, понимал, что разговор этот уже не доставит сестре боли, поэтому с удовольствием делился новостями. Однако, когда он уехал, Анна расплакалась, пряча лицо в шёлковом платке. В таком виде спустившийся из кабинета Алексей Александрович и застал её в гостиной. - Кажется, я зря не составил вам со Степаном Аркадьевичем компанию?, - Каренин даже не старался придерживаться знакомого ироничного тона, и было слышно, что он встревожен. - Стива ни при чём, - Анна промокнула глаза платком, - просто... "Просто наконец-то из моего сердца вытащили последнюю иглу, вину, не дававшую мне в полной мере наслаждаться тобой и нашим счастьем" Анна не понимала, произнесла она это вслух или нет, но Алексей Александрович приподнял её подбородок и, внимательно смотря в глаза, ответил: - Да, он в городе. Ани перед тобой каждый день - и она навсегда останется как моей, так и его ребёнком. Если он захочет видеть Вас и её, то не нахожу препятствий... - Не думаю. Алексей, судя по всему, женится на княжне Сорокиной. Он, как я, едва не умер, и будет лучше, если в подаренной ему жизни не будет меня. Как и его в моей. К тому же Ани все равно привязана только к Вам. Я же теперь счастлива благодарить Бога за то, что не загублена ничья судьба. Глаза Каренина потеплели. Он поцеловал Анну в губы, хотя в гостиной, где их могли увидеть, обычно ограничивался нежным пожатием или поцелуем руки. Присев рядом с женой на диван, он сообщил ей, что выполнил её недавнюю просьбу и предложил Серёже уйти из школы, чтобы продолжать учение дома. - Как я и говорил, он даже слышать не хочет о том, чтобы оставить товарищей. Вам стоит принять то, что он повзрослел. И уделять больше времени вашей дочери и, возможно, старому занудному мужу. - Но зато нежному, как на другой год женитьбы, - передразнила Анна. И передразнила так похоже, что смутилась, а Алексей Александрович рассмеялся, что случалось с ним не так уж часто. - Но ведь теперь это правда?, - спросил он, переводя взгляд с дверей на сидящую в дурманящей близости жену. И Анна склонила голову к его плечу.