Мама, залечи мои раны

К 1943 году Французкий пограничный район Эльзас, как и многие другие, был снова аннексирован нацистской Германией, а его жителей насильно призывали в вермахт. Это была глубоко травматичная ситуация — их заставляли воевать за врага против своей родины, Франции. Я была коренной француженкой, родилась и выросла в регионе Эльзас. Только вот с ранних лет была сиротой. Родители оставили меня у дверей детского дома, оставив лишь записку с именем и пришитую на неё единственную пуговицу. В каждом детском доме, будь то ясли или приют для сирот, воспитательницы пытались найти мою маму, но попытки были тщетны. Я повзрослела, но так и не узнала кто мои родители. Сейчас, стоя на границе с Францией и в своей палатке, я рассматривала ту записку. Когда я выросла, воспитатели отдали все вещи, с которыми я появилась перед их дверью. Я держала в руках помятую и пожелтевшую от времени записку с нашитой резной пуговицей. Я чувствовала, что лишь должна выполнить свой долг и спасать немецких солдат, но так же Мне было больно осознавать, против кого я сейчас стою на этом посту. Руки были призрачно белоснежные даже почти белые от холода, изо рта выходил пар, тогда был уже ноябрь, как я помню. Вдруг я услышала топот армейских сапогов и крики. В мою палатку заглянул майор и крикнул на меня. —Madeline! Was machst du hier? Menschen sterben! Sie haben uns die Verwundeten gebracht! Geh schnell auf deinen Posten, sonst wirst du für den Tod unserer Männer verantwortlich gemacht! Я чуть не выронила записку матери из рук. Никто не должен был увидеть французкие надписи, иначе бы этот майор расстрелял меня на месте. Быстро собравшись, виновато склонив голову я накинула своё старое, потрёпанное пальто и выбежала на мороз к только что прибывшему взводу солдат во главе с их раненым лейтенантом. Того держали двое более менее здоровых солдат. Я вбежала в палату лазарета и увидела с дюжину раненых. Кто-то стонал от боли, кто-то валялся без сознания, и все истекали кровью. Как только я появилась в поле зрения у остальных врачей меня сразу направили к пациенту. Я ужаснулась когда увидела его. Несмотря на то, что я уже многое повидала на войне, а тем более на границе, моё сердце пропустило удар. Ещё одна медсестра подскочила ко мне и приказала срезать с солдата одежду. Его рука была неестественно вывернута у локтя и кость торчала из под порванной и грязной шинели. Пока я в спешке резала его куртку он безудержно рыдал и всхлипывал, и из его руки что-то выпало. Но у меня совсем не было времени, чтобы поднимать какие-то совершенно неважные сейчас вещи. Мы со вторым врачом сняли с раненого верх и осмотрев его руку заключили - она сломана, её придется ампутировать. Чуть успоившись я взяла бинты, туго перевязала ему плечо и стала обрабатывать рану. Он шипел, но не дёргался, а через минуту потерял сознание от боли. Я не стала его будить, лишь проверила пульс. Потом я встала, огляделась по сторонам и заметила что многие также успокоились - слышны были только редкие перешептывания и звуки рвущихся бинтов. Я осмотрела своего пациента, теперь я за него ответственна пока он не вылечится. Ко мне подошёл лейтенант взвода и посмотрел на него. —Sein Name ist Kurt. Er muss überleben. Nur wenige überleben an der Front, aber ich habe für diesen Mann gekämpft. Er wird kriegsversehrt sein und nicht mehr dienen können. Er hat mich beschützt, als die Franzosen unsere Schützengräben erreichten und wir fliehen mussten. Bitte geben Sie ihm eine Chance zu überleben. Sie wissen, was im Krieg geschieht und wie solche Hilfe entwertet wird. Я лишь кивнула ему и произнесла короткое: —Ich werde versuchen. Лейтенант вышел из общей палатки, а я вновь повернулась к пациенту. —Kurt... Wann wird das endlich ein Ende haben? Тут мне в глаза бросилась вещица под его койкой. Видимо именно это выпало у него из раненой руки. Подняв вещь я поняла, что это был кулон. Кулон из пуговицы. —Taste? - прошептала я. Я вытерла её от крови и грязи о свой и так потрёпанный фартук и охнула. На этой пуговице были такие же узоры как и на той, что оставила мне мать 45 лет назад. Немецкие и французкие пуговицы в то время отличались. Если французы делали работу с душой и красиво, то немцы предпочитали лишь практичность, по этому отличить их можно было сразу. В голове вопросы всплывали один за другим. Откуда это у него? Вдруг он убил француза и забрал себе как трофей? А может он тоже имеет французкие корни? Стоит ли мне рассказать об этом лейтенанту? Или же сделать вид, что я ничего не видела и просто выкинуть? А может вернуть ему когда он прийдёт в себя? Тогда нужно что-то сказать или спросить? А что? Я услышала позади себя шаги, которые приближались и спрятала кулон в кармашек фартука. То была медсестра, мы помогали друг другу во многом что касалось лечения военных. Мы перекинулись парой фраз и она ушла проверить остальных, оставив меня наедине (почти) с Куртом. Через несколько часов тот очнулся. Я как раз решила отмыть его от грязи, крови и пота. Оттирая засохшую кровь с его тела теплой мокрой тряпкой я заметила его блестящий от слёз взгляд. —Ich... bin am Leben? - прохрипел он. Я улыбнулась и кивнула ему. —Ja, Liebes, du lebst. Ihr Leutnant hat mir befohlen, Sie wieder zum Leben zu erwecken, also versuche ich es. Курт криво улыбнулся, закрыл глаза и по его щекам покатились слёзы. Он спокойно лежал, позволяя мне очистить его от грязи. В конце я вытерла ему щёки от слёз и протянула пуговицу. —Ich habe eine Frage an dich. Ich habe das unter dir gefunden, nachdem du ohnmächtig geworden warst. Ist das Ihr Eigentum? Он открыл глаза и вновь повернул голову ко мне, а заметив кулон его глаза расширились. Он медленно потянул здоровую руку, забрав из моих рук вещицу. —Bitte... sagt es niemandem... das ist eine Sache meiner Mutti. Я грустно улыбнулась ему, согнула его руку в кулак, закрывая пуговицу внутри. Может быть я понимала его лучше многих. —Keine Sorge, ich werde es niemandem sagen. Он прижал кулак к груди и багодарно посмотрел на меня. Оглянувшись вокруг мне от чего-то хотелось его подбодрить. —Weißt du... ich bin auch nicht ganz deutsch. Ehrlich gesagt bin ich überhaupt nicht deutsch, ich bin Franzose. - склонившись к нему я прошептала это на ухо. Он с болью в глазах смотрел на меня, и от этого у него больше потекли слёзы. —Oh mein Gott... - только и смог ответить он. Мне стало неловко и я попыталась объясниться. Ведь я и вправду не желала никому зла, не замышляла ничего плохого и для этого мне стоило рассказать свою историю. Он слушал меня отвернувшись в сторону, будто ему было обидно слышать это, будто он был в этом виноват. Курт был моложе меня, намного. В течении следующих дней я часами сидела около него и мы просто общались. Он рассказал о себе, что мама его умерла задолго до войны, а отец умер на восточном фронте как только его туда отправили. Курту исполнилось 18 этим летом и его незамедлительно взяли на фронт, так как им не хватало рабочей силы. Им не хватало жизней. Я слушала его и гладила по голове. Война - ужасная и страшная вещь, она забирает жизни не глядя. Мужчин, женщин, детей, стариков, никого не щадит. —In diesem Moment wollte ich wirklich sterben... keinen Schmerz mehr spüren und diese schrecklichen Schreie und Schüsse nicht mehr hören... Mutti... Warum tun wir das? Я не смогла ответить. Думаю никто бы не смог точно ответить, почему мы это делаем. Потому что нам приказали? А почему нам приказали? Возможно никто больше не даст ответ. Я не зацепилась за его обращение ко мне, меня часто так называли, у меня было много солдат до него, кто звал меня "мамой". Ведь они были намного моложе меня и им правда не хватало материнской любви и заботы. Некоторые солдаты намеренно попадали под обстрелы, чтобы полежать денёк другой в койке и послушать байки медсестёр. Я лишь продолжила гладить Курта по голове а позже смахнула со своих и его щёк слёзы. —Ich weiß es nicht, Liebes. Krieg ist ein Monster. Ich hoffe nur, er endet bald und wir können wieder normal leben. Он лежал на боку и теперь уже единственной рукой взялся за мой фартук. —Mutti... Ich will einfach nur leben... Ich will, dass auch andere leben... Вечером в своей палатке я рыдала, сжимая в руках записку своей матери. Я столько раз хотела её разорвать, сжечь, выкинуть или забыть о ней, но раз за разом я сжаливалась и вытирала ею слёзы. Это было единственное, что мне осталось от родителей и я хотела это сохранить спустя года. Мне было 40 когда мне поручили следить за Куртом, я понимала ценность родственников, хотя сама не имела их. Мои дети были неизвестно где, они уехали в другие страны ещё до войны, а после её начала я не смогла с ними связаться. Я лишь надеялась, что с ними всё хорошо. Через несколько недель мороз стал невыносимым. Темнело слишком рано и мы, казалось, были беззащитны на более долгий промежут времени. Я ходила на ночь в лазарет, чтобы перевязывать раны солдатам, чьи медсестры были заняты, и надолго задерживалась с Куртом. Наши разговоры начинались с чего-то позитивного, а заканчивались всегда событиями на войне. Он получил не только физическую травму, но и психологическую, и не смог отпустить то время. Ещё через пару недель, когда он уже уверенно стоял на ногах и мог сам поесть, к нему подошёл наш майор. —Ich sehe, dass Sie sich bereits erholt haben, aber Sie werden nicht mehr dienen können. —Heißt das, ich kann nach Hause gehen? - его глаза заблестели от надежды. —Nein, das bedeutet, dass du in eine andere Einheit versetzt werden, wo du mithilft werden. Ich denke, das schaffst du mit einer Hand. - сказал как отрезал майор. Я стояла рядом и почувствовала лишь лёгкую грусть. Конечно, надежды на то, что ему позволят вернуться, прежде чем выжмут из него все соки, не было. Но раз его больше не отправят на передовую, то можно было радоваться хотя бы за это. —Jawohl, Sir. - лишь смог выдавить из себя Курт, отсалютовав ему. Майор развернулся на пятках и ушёл, не сказав ничего о времени и месте, куда его переведут. Лишь через сутки прибыл грузовой автомобиль и отдал нам новую партию раненых. Я справилась со всеми задачами, что на меня навесили и поспешила к Курту. Он уже сидел в кузове грузовика и смотрел вниз. Я догадалась, что он смотрит на руку, вероятнее - на кулон пуговицу. Я подбежала к нему и позвала, он сразу отреагировал, как и многие другие раненые и негодные, которые также сидели с ним в кузове. —Mutti! - воскликнул он и перевесился через край. Я улыбнулась ему со слезами на глазах и протянула ему руку. Он протянул единственную руку и вложил в мою свой кулон. Не тот, который он хранил от матери, не тот, который я оттирали до блеска от крови и грязи, а свой. Всё было строго настрого запрещено, но он не послушал. Оторвал пуговицу от своей гимнастёрки и подвязал её на шнурок. —Ich wünschte, wir könnten uns wiedersehen. Ich werde nie vergessen, wie du mich gerettet hast, Mutti Madeline. Я остолбенела, и очнулась только когда почувствовала холод на руке. Он отпустил, вернее грузовик отъехал. Я не сказала ему ни слова, лишь ошарашенно смотрела на удаляющуюся от нашей зоны машину. Он махал мне пока не скрылся за деревьями покрытиями снегом. Я тоже махала ему рукой, пока они не исчезли из виду и лишь потом рассмотрела такой внезапно теплый подарок. Простая немецкая армейская пуговица, но в ней было что-то особенное. От этого особенного осталась лишь частичка, которую он захотел подарить мне. Мне стало так гадко на душе, так паршиво. Я снова ушла к себе в палатку и разрыдалась. Мне часто приходилось провожать своих уже здоровых солдат обратно на фронт или другие подразделения, но в этом мальчике было что-то особенное. Было что-то родное. Он помнил свою французскую маму, но сражался за Германию. Ему приходилось, у него не было выбора как и у всех нас. Мы с ним часто писали письма друг другу. У него дела шли хорошо, он рассказал о своём батальоне в котором находился, о своих новых знакомых и надеялся лишь, что я в порядке и часто говорил о том, что мы скоро встретимся. Беда пришла от туда, откуда ждали больше всего. Батальон в котором он находился - разбомбили французы. Мне не составило труда догадаться, что он погиб там же. А это означало, что и сотни других солдат погибли. А это означало, что мы могли стать следующими. Благо, что мы успели перенести всех раненых в бункеры и спрятались сами, когда нас начали бомбить. В той войне мы проиграли, но выжили. —И сейчас, спустя 20 лет, я рассказываю эту историю своим любопытным внучатам. - я улыбнулась и прокашлялась, здоровье то уже подводит. —Бабуль, мы лишь спросили, кто эти люди на фотографии. Взрослая внучка вновь показа мне черно белое фото нашей роты и медицинского состава. Рядом ходил её кузен-одногодка. Спустя несколько лет после окончания войны я нашла своих детей через связи и перехала к ним в Англию. —Прости бабушку, я многое видела, а высказаться некому. Внучке сейчас уже 19, она учится на педиатра и даже мечтает открыть свой дом малютки. —Ничего бабуль, мы послушаем, нам было очень интересно. Этот Курт.. он есть на этой фотографии? Я нащупала очки и взяла фотографию из рук внучки. Конечно качество было ужасным, но я по памяти восстановила лица и вспомнила где и кто стоял. Я указала на одного из сотни одинаковых парней в форме и фуражках. —Вот он. Я.. скучаю за ним. За ними всеми. —Почему он называл тебя мамой? Я грустно вздохнула и сняла очки. —В те времена многим не хватало внимая и тепла, они могли получить их только у медсестёр и то не всегда. Ему было всего 18, он.. был ребёнком, которого заставили воевать напрасно. Ему хотелось почувствовать любовь матери, которая ушла так рано. И мы никогда не противились, мы понимали это, в некоторой степени это было приятно слышать. Держа в руках шнурок, на котором висели уже две пуговицы я смахнула слёзы с щёк. —Он был одним из многих моих детей, несмотря на то, что они были мне не родными я их любила, и люблю до сих пор. Война забирает жизни и ничего не приносит взамен, кроме страданий, боли, утраты, несчастий и разочарования.