Дрянной мотель,
И снова — полночь,
Потухший лик
Пустой луны.
На старом кресле,
Словно овощ:
Бессилен, слаб
В своей любви.
Любви к себе, конечно,
Что же, кого ещё
Ему любить?
Красив он? — Да.
Талантлив? — Тоже.
С таким не стыдно потусить.
И он гулял, кутил безбожно,
Висел на баре до утра.
Чужой парфюм
Въедался в кожу,
Помада липла, как нуга.
Потом сияла
Жирным блеском
На волосках небритых скул,
Её стирал он
Жидким средством,
Подобно тем, кому он «вдул».
А было много,
Этих женщин,
Их пошло выкрашенных лиц
И томных взглядов манекенщиц,
В разводах туши для ресниц.
Он с ними спал…
Нет! Жёстко трахал,
Вбивая в тоненький матрас:
Так притуплялся приступ страха,
И отпускал противный спазм.
Потом лежал,
Курил сигару,
Смотрел бесцветно в потолок:
Уже плевать, что рядом дама
Искала кружевной чулок.
И так всегда же с ним бывало:
Дешёвый номер на двоих,
Бутылка пойла из «Уолмарта»,
Надетый впопыхах «СкинКинг»
Его бесила их безликость:
Тех женщин, что лежали с ним.
Он раздражал в себе брезгливость
И злобу взращивал на мир.
Так легче было избавляться
От хлама некрасивых тел:
В белье дешёвом, несуразном,
В бюджетных платьях «Эйч Энд Эм».
Они всегда воняли потом —
Такой обманчивый контраст! —
Себя считая «высшей пробой»,
Элитой тех, кому он даст.
А он всегда искал чего-то,
Перебирал колоду карт:
Студентки, женщины «за сорок»,
Тридцатилетние «мадам».
Азарт охотника куражил,
Играл в крови, сулил любовь…
Ну да, до той минуты, скажем,
Когда кончал обильно вновь.
Потом — так резко отпускало,
Что мерзко зябнуло нутро,
Простого секса было мало,
Хотелось больше… А чего?
Он сам не знал,
И только злился,
Бесила ночи красота,
Зеркально профиль отразился,
В глазах зияла
Пус-то-та…