Я вернусь к тебе птицей

Вечер кажется долгим и давящим, укрытым саваном неосознанной тревоги, и Владимир ненадолго выходит в сад. С моря тянет сыростью, но не так явно, как в его доме у самой линии берега. И всё равно тонкой одежды для сна недостаточно, чтобы защитить от холода. Поэтому Владимир плотнее кутается в плед и напрягает мышцы, чтобы при расслаблении по телу прошла волна тепла. Старый моряцкий метод. Позади раздаются тихие шаги, Токио зажигает фонарик и встаёт рядом. Долго стоит, рассматривая полумрак сада, потом тихо спрашивает: – Вам тоже не спится? Владивосток переводит взгляд на него и тоже молчит, рассматривая безмятежное лицо – очень симметричное, будто слепленное богами, только черная родинка на левой щеке разрушает гармонию. Странно. Почему он не видел её раньше и обнаружил сейчас, в полумраке. – И вам? – На новом месте всегда тяжело уснуть, – губы тянутся в почти незаметной улыбке, – но я хочу, чтобы вы доверяли мне. Я не желаю вам зла. Токио протягивает ладонь. Владимир механически пожимает её, а потом также инстинктивно делает шаг навстречу, утыкаясь в грудь Наоки. Традиционная обувь делает его выше на добрый десяток сантиметров. – Я надеялся увидеть вас здесь, – произносит едва громче шелеста листьев на ветру, ладонь мягким теплом ложится на талию, губы касаются макушки, – Восток идет тебе куда больше красных звезд, Кадзума-кун, даже если внешне кажется, что ты никогда не станешь частью моей культуры. Сердце бешено бьётся в привычной смеси стыда и нетерпения. Владимир замирает, не решаясь отстраниться, и тут же корит себя за это. – Вы верите мне? Владимир вздрагивает, поняв, что слишком глубоко ушёл в свои мысли и это неправильное ощущение тепла. Токио повторяет. – Вы верите мне? – Да. – Хорошо. Пойдемте, я провожу вас до комнаты. Когда поздно ложишься, теряется острота разума. – Вы беспокоитесь об этом? – Я беспокоюсь о вас. Вам и без того непросто, – наконец, Токио восстанавливает расстояние между ними, и Владимиру не остается ничего, кроме как подчиниться. В этот раз он засыпает мгновенно. Раньше Владимиру редко снились сны, сейчас Наоки приходит в них почти каждую ночь. Они то спасают мир, то выходят в море, то просто проводят время вместе. Иногда Владимир не помнит событий, только то, что Токио был рядом, и что ему было хорошо. Наутро он выходит подышать свежим воздухом: набраться стойкости перед новым погружением в неотступную церемониальность. Вопреки ожиданиям, во дворе его встречает не тишина – гулкий бой деревянных мечей, только у детей он был почти равномерным, особенно у тех, что помладше. Он осторожно подходит ближе к большой засыпанной песком площадке и замирает, рассматривая быстро движущиеся фигуры в традиционной одежде: кимоно, мужская юбка хакама, хаори с хризантемами. Владимир с трудом представляет, как в таком можно сражаться, но вот: Киото-сенсей быстро движет мечом, наседая на ушедшего в глухую оборону Наоки. – Это унизительно, – Владимиру кажется, она даже начинает бить по мечу с большей силой, – привести гайдзина в дом матери. Наоки не отвечает. И не пытается атаковать в ответ. – Ты знаешь, что говорят в столице, – продолжает, совершенно не запыхавшись, – ты был всегда дурной кровью для самурайских семей, но сейчас преступил все границы. Если император прикажет казнить тебя, я не стану вмешиваться. Токио замирает. Короткая задержка стоит ему сильного удара в предплечье. Владимир сжимает руками пояс, едва удерживая себя от того, чтобы броситься навстречу. Нельзя. Он только сделает хуже. – Я только недавно сменил легенду. Хирохито-доно не станет убивать меня. – Нет, – Киото делает паузу, позволяя ему немного прийти в себя, а потом снова наедается чередой ударов, – но если главы семей объединятся, то у него не останется выбора. Ты ведёшь себя неосмотрительно. Клинки снова сшибаются с сухим гулким стуком, и Киото-сенсей останавливается, говорит негромко, но совершенно чётко: – Если бы это был просто заложник, он бы не делил с тобой кров и пищу. Ты не просто поселил у себя гайдзина. Ты впустил его в сердце, – Киото молчит, глядя в пол, потом продолжает, – ты думаешь, что умеешь скрываться? Пусть так, но я вижу, как твой взгляд ищет его в комнате, как твой голос смягчается, как ты касаешься его, когда думаешь, что скрылся от чужих глаз. Я вижу это, Наоки, а значит, и другие тоже. Токио низко опускает голову в поклоне, не пытаясь спорить: это было бы неуважением к матери. Да, сейчас он столица, но Киото-сенсей правила многие века до него, вырастила и обучила. Это её долг: наставлять и направлять. – Атакуй, – слабый удар в бедро, Токио снова поднимает меч, и только тогда начинается настоящий бой. Владимир понимает это по тому, что Наоки перестаёт отступать – его удары всё ещё редкие, но теперь в них чувствуется сила. – Это моё решение, Киото-сенсей, – он произносит на выдохе, – я осознаю риск и готов пойти на него. Киото едва не пропускает удар, и тут же компенсирует это чередой быстрых сильных ударов, заставляющих Наоки медленно, но верно терять позиции. – Глупец, – гневом в её голосе можно рубить головы, – рисковать всей Японией ради дикаря. Очередной удар – и меч вылетает из руки Наоки. Он тут же опускает на одно колено, признавая поражение. – Сегодня я буду молить богов, чтобы они даровали тебе мудрость и стойкость, – Киото подходит ближе и кладёт ладонь ему на голову, потом разворачивается и идёт обратно к дому. Владимир замирает, понимая, что его заметили. – Доброе утро, гайдзин, – впервые в её голосе звучит настолько ледяное презрение – всё, что было вчера, на контрасте кажется душевным приёмом родной матери, – надеюсь, тебе хорошо спалось? Долгий, пристальный взгляд, тонкая вежливая усмешка. Владимир склоняется в поклоне, не дожидаясь напоминания, и сдавленно благодарит за беспокойство, вдруг понимая: дело не только в его присутствии рядом. Вчера ночью, когда они были вдвоём в саду. она. всё. видела. – Да, всё в порядке, спасибо, – он не поднимает взгляда, пока Киото не возвращается в дом: так проще, чем выдерживать её пристальный взгляд. – Кадзума-кун? – Наоки держит в руках оба меча: небрежно, будто они не тяжелее палочек для риса, – будет лучше, если мы позавтракаем в городе. Помочь вам одеться? Владимир качает головой. На удивление, за эти полгода он даже смог приноровиться к восточной одежде: сложно остаться неучем, когда твой выбор – только цвет верхнего хаори, но не фасон и уж тем более не многоцветье европейской мужской одежды. Больше всего он скучает по тельняшкам. Как хорошо. Как удобно. Надел – и никакого беспокойства. – И всё же, я бы хотел проводить вас, – Наоки убирает мечи на специальную стойку и первым идёт обратно к дому, не оставляя Владимиру выбора, кроме как последовать за ним, – недалеко отсюда есть чайный домик, который держит семейная пара. Они подают прекрасные паровые булочки. А ещё, их столики расположены достаточно уединенно, чтобы Кадзума-кун не беспокоился о косых взглядах. Они будут позже, во время фестиваля, но и там вечерние сумерки должны скрыть черты его лица, позволив немного приватности. – Вам не стоит бояться Киото-сенсей, – негромко произносит, когда они покидают дом. Морозный утренний воздух освещает дыхание облачками пара, – вы здесь не ради её одобрения. – Я понимаю, – вымученная улыбка Кадзумы делает его глаза ещё светлее, и Токио невольно тянется к нему ближе, – и… знаете, Наоки, я много думал о ненависти в последние месяцы. Токио внутренне замирает, озадаченный противоречием вложенного словами смысла и звенящего в голосе Владимира тепла. Молча кивает, позволяя говорить, смотрит не моргая, полный внимания. – Сейчас неспокойные времена, все говорят: мир на пороге мировой войны, второй, более жестокой и кровавой, – произносит медленно, через силу, будто если произнести свои страхи вслух, они станут предсказанием, – но ведь гроза не может бушевать вечно, правда? И ненависть, она тоже пройдет. Наивный юный город. – А значит, однажды я смогу пройти по улицам твоего города и встретить улыбки, – неловко заканчивает, подняв лучащиеся светлым ожиданием глаза – Наоки ловит его, лишь мгновением задержав взгляд на губах, – я верю в это. А ты? Нет. И никогда не верил. Восток должен навсегда отделиться от тлеворного влияния запада, а значит, европейские черты лица так и останутся запретными: общий враг, общая ненависть, общая цель. Но Токио не хочет лгать в лицо, и потому мягко кивает и открывает дверь, позволяя Владимиру пройти первым. Чайная господина и госпожи Мэй стоит здесь уже почти полвека, и все эти пятьдесят лет Токио навещает их раз в несколько лет, чтобы выпить домашний чай и попробовать домашнюю выпечку. Их провожают к столику у самого окна, раздвигают бумажные ширмы, пряча от лишних глаз, и приносят меловую доску с сегодняшними блюдами: с начала войны дела стали идти совсем плохо, да и Мэй-сама уже немолода, и некогда обширное меню превратилось в несколько одиноких строк: два вида супа, жареный рис, удон и всего один десерт: традиционное печенье имагаваяки в виде рыбок с начинками на выбор. – Здесь спокойно, – негромко произносит Кадзума-кун, выглядывая в окно и внимательно осматривая прилегающие к улочке переулки: после инцидента со станцией он стал гораздо внимательнее к происходящему вокруг, и Наоки специально подобрал маршрут, где никто не помешает им наслаждаться красотой традиционной Японии. – Вечером будет фестиваль и фейерверки, – отмечает меловые палочки, заказывая одновременно и за себя, и за спутника, и ставит у прохода к ширмам, – потом ещё несколько дней, и я найду причину уехать. – Сейчас война, – Владимир улыбается в ответ, едва заметно розовея скулами: он ненавидит ложь и не умеет врать, – император может потребовать свою столицу в любой момент. Токио издаёт одобрительный звук: вначале было сложно привыкнуть к тому, что он почти не использует жесты в невербальном общении, но теперь Владимир умеет отличить почти все оттенки настроения Наоки по едва заметной мимике и переливу интонаций. – Спасибо, – произносит спустя несколько секунд, быстрым движением коснувшись губ, будто боится сказать что-то лишнее, – дома спокойнее. Дома.