Синяки и ссадины

Стискиваю зубы, чтобы не закричать от боли, но стон таки вырывается. Пытаюсь подтянуть ногу к себе, чтобы хоть как-то закрыть грудь, но тут же получаю чуть выше колена. Жмурюсь до белых пятен перед глазами. — Не дёргайся, — за волосы меня поднимают вверх. В колени впиваются миллионы острых маленьких камней. Непроизвольно тянусь к рукам капитана, чтобы чуть ослабить хватку: такое чувство, что с меня сейчас скальп сдерут. За что получаю коленом в грудь. Мычу. Пожалуйста, хватит. Неужели это никогда не прекратится? Я почти ничего не вижу: глаза полузакрыты. Веки дрожат. Белая форма капитана размывается. Коричневые ремни — нечёткие длинные вкрапления. Как же всё болит… Волосы наконец отпускают. Я, обессилев, падаю на землю, сворачиваюсь калачиком. Тише. Будь как можно тише. Тогда, может, пронесет. Тогда, может, закончиться. Тогда, может… — Встать. На сегодня хватит. Сил встать, конечно, нет. Даже в голове пусто. Тёмный, густой туман, точно усыпанный золой. Медленно моргаю. В спину прилетает ещё один пинок. Это, наверное, за медлительность. — Встать кому говорят? Перекатываюсь на живот, приподнимаюсь на локтях. В лопатах жжёт, в позвоночнике что-то тянет и пульсирует боль. Поднимаю мутные глаза и смотрю на шейный платок капитана. Шатаясь, наконец медленно встаю. Капитан хватает за предплечье — я снова стискиваю зубы. Там до сих пор остался синяк с нашего предыдущего «разговора». Дёрнув меня за руку, капитан цыкает и идёт вперёд. Я ковыляю следом. Выучено уже на горьком опыте, что если я не пойду за ним, то последует очередной «разговор». А сейчас я просто не в состоянии пережить его. На улице свежо. Луна то и дело прячется за облаками. Думается, что совсем скоро будет дождь. Ветер ещё такой… Промозглый. Быстрее бы зайти внутрь. Хотя в подвале сильно тепло не будет. Шаркаю ногами — по-другому идти просто не выходит. Я прижимаю ладонью гематому на плече. Боль это, конечно, не уменьшает, но иллюзию создает. «Оно регенерирует, — бьётся в груди, как пойманная птица в клетке, надежда. И тут же по всему телу разливается ядовитое чувство страха, парализуя. Сердце болит, а в горле пересыхает и дерёт, будто бы туда насыпали битого стекла. — Я уже… — сглатываю и жмурюсь, — уже несколько раз раны не восстанавливались», — я пытаюсь глубже дышать, но уже чувствую, как сердце начинает биться тяжелее и громче. Глаза колет. — Заходи давай. Я оглядываюсь. А мы-то уже пришли. Бездыханные и безжизненные, одинаковые и облезлые, в какой-то степени уже родные стены подвала. — Да, капитан, — я захожу в… камеру — язык не поворачивается назвать это место комнатой — и сажусь на кровать. Капитан закрывает решётку, поворачивает ключом в замочной скважине. Дёргает на себя дверь, проверяя, что закрыто хорошо. — Спокойной ночи, капитан. Он лишь окидывает меня взглядом в ответ и уходит. В бесконечном коридоре вскоре стихает эхо его шагов. А-а-а-а-аргх! Насколько хватает сил, бью относительно здоровой рукой в подушку, когда понимаю, что больше никого нет. Достало! Как же всё достало! Почему? Зачем?! Я правда не понимаю… Зачем всё это нужно? Почему… почему он каждый вечер, или день, или утро — да вообще не важно когда должен меня избивать? Почему… неважно, что я делаю, результат всегда один и тот же! Неужели… он… не видит, что я пытаюсь? Правда пытаюсь. Я ведь… выслушиваю капитана Ханджи… Я… Я никогда и слова не сказал против её безумных экспериментов. Чёрт, я, блин, и чай его умею заваривать. Капитан ведь его пьёт! Пьёт, а не выплёвывает. Это же… ну, о многом говорит. Например, ведь чай Оруо… он к нему даже не прикасается! Так почему… Я качаю головой. Хватит. Хватит искать причины его садизма. Он же ещё на суде сказал, что считает боль лучшим источником дисциплины. Видимо, и вправду так думает. Я со стоном встаю, опираясь на матрас кровати. Надо перевязать ушибы. Намазать мазью, что ли… Авось поможет, раз регенерация сама не справляется. Нагибаться больно — сажусь у тумбочки прямо на колени. Устал… Надо отдышаться… Подпираю голову ладонью и снова глубоко дышу, как после истерики. Пялюсь в одну точку. А сколько так вообще будет продолжаться? В груди что-то колет при этой мысли. А что, если регенерация пропадёт? Ну, она так-то уже пропала… Еле-еле держится. Но… если она не вернётся? Что тогда? Я подведу человечество? Может, стоит рассказать? Я втираю мазь в синяк, прикусив губу. Осторожно перевязываю руку. Выходит коряво. Положим, расскажу Петре. Капитану точно рассказывать не надо. Я морщусь. Даже представлять этого не хочу. Подумает он ещё, что я отмазываюсь… Вдвойне же прилетит! Затягиваю потуже новый бинт. Снова втираю куда-то, где болит, мазь. Так. Петра. В сердце снова что-то предательски ноет. Я кладу затылок на кровать, а ноги вытягиваю вперёд. Шиплю на новую волну боли, что колющими наплывами пробегает от ног до головы. Я ведь уже как-то рассказал Петре о том, что делает капитан. Повозмущался ей, а он услышал. А потом… Я отворачиваюсь. Не надо вспоминать, что было потом. И вообще, может, завтра всё пройдёт! И не надо никого тревожить по пустякам! Ни Петру, ни Ханджи, ни, упаси стены, капитана. Вот что надо — так это спать. Завтра тренировка с утра. Надо выспаться. Вспомнив об ушибе на спине, понимаю, что надо хотя бы попытаться выспаться. Через пару минут я таки ложусь, долго ворочаясь в поисках позы, где хоть что-то болеть не будет, и через чёрт знает сколько времени засыпаю.

***

Не зажило. Я бегу второй круг, пытаясь делать вид, что всё хорошо. Оно не зажило. Иногда поглядываю на капитана, который следит за должным выполнением тренировки, и пытаюсь не думать о сегодняшнем «разговоре». Мне кажется, такими темпами я скоро уверую во все религии и буду молиться всем, кому не лень, чтобы просто пережить нашу с ним «беседу». Дальше идут наклоны. Все бодро их делают — должен делать и я, потому что, ну, странно это. Все наклоняются, а я столбом стою. За это ж тоже прилетит. Но я не могу. Поясница всё так же тянет. Даже не «так же», а ещё хуже, чем вчера. Я делаю неуверенный шаг назад, но, замечая на себе взгляд Леви, поспешно наклоняюсь, касаясь пальцами земли. Коленки сами сгибаются, и весь вес тела переходит на ладони. Волосы ниспадают шторкой перед глазами, но я знаю, что капитан всё ещё смотрит на меня. Я вытягиваюсь, тяну прямые руки вверх, и потом ад повторяется.

Ремни к тому же ужасно давят. Руки так и тянутся их ослабить, но правила безопасности не позволяют. Не хватало ещё с дерева свалиться, не говоря уже про титанов. Ох, не уверен я, что смогу доползти сегодня до своей койки.

***

— Объяснись, — грозно приказывает капитан, когда я приношу и ставлю на стол ему чай. По спине пробегают мурашек. Конечно, он заметил. Конечно. Видя моё растерянное лицо, он поясняет: — Что это было на утренней тренировке? Ты халявил. Неужели думаешь, что можешь ничего не делать, раз титан? Думаешь, халтура будет оставаться безнаказанной? — он предупреждающе встаёт из-за стола, и я тут же отступаю. Повисает тишина. Видимо, это был не риторический вопрос. — Н-нет, ни в коем случае, капитан! — я отдаю честь. Выглядит наверняка жалко. — Я… понимаю, что за пренебрежение следует отвечать. Прошу прощения за халатность во время тренировки. Этого больше не повторится, — я надеюсь отделаться предупреждением. Капитан недоверчиво смотрит на меня, оценивая, верить моим словам или нет. Хмурит брови, и я уже мысленно готовлюсь к расправе. Все синяки и ушибы вмиг начинают болеть… — Чтобы я этого больше не видел. Свободен. — Так точно! Я быстрее выметаюсь из кабинета, пока капитан не передумал. Пронесло… Но с болью надо что-то решать. Иначе в следующий раз меня не пронесёт, а капитана понесёт. В мыслях только идти к Ханджи. У неё наверняка есть что-то. Только вот как это достать без лишних вопросов?.. Я чешу затылок и прислоняюсь к стене. «Воровать плохо», — тут же откликается совесть болью во всём теле. Тянет где-то глубоко внутри, и тошнота подкатывает к горлу. Хочется биться головой о стену. От напряжения рука начинает дрожать, и я хочу послать всех куда подальше. Армин бы точно что-нибудь придумал. Или Микаса… Ностальгия по былым временам, по нашим прогулкам теплится и бьётся в сердце, и я закрываю глаза. Я бы отдал всё, чтобы снова их увидеть. Чтобы поговорить с ними. Всего… Всего пары минут было бы достаточно! Я всё-таки бьюсь головой о стену. Несильно, чтобы хотя бы чуть-чуть прийти в себя. Если я не найду болеутоляющее, меня прибьёт Леви, и вот тогда я точно никого больше не увижу. Отправляю чувство справедливости куда подальше и плетусь в сторону госпиталя, где Ханджи хранит все свои препараты. «Я должен. Должен», — повторяю я себе и покрепче стискиваю кулаки. Ногти врезаются в кожу, да так, что ладонь сводит. Всё время так и тянет оглянуться. Мне кажется, кто-то идёт за мной. Или сейчас вот-вот выйдет. Выглянет из-за угла и спросит, что я тут делаю. Надо, кстати, придумать, что я тут делаю. Вдруг действительно кого-то встречу? Оруо, или Петру, или даже самого капитана. А может, я и Ханджи встречу. Ханджи, точно! Как-никак, но иду-то я к ней… Вот и скажу, если встречу кого, что ищу Ханджи, чтобы продолжить опыты… Это правдоподобно. Я подумал, что найду её в госпитале. Да. Я киваю себе, пытаясь успокоиться. Нет, сзади точно кто-то есть! Я не выдерживаю и оборачиваюсь, отступая к стене. Никого. Пустой, длинный коридор. Такое чувство, что стены перешёптываются. Говорят же, что у них есть уши… Я быстро-быстро верчу головой, зарабатываю лёгкое головокружение. Да нет, бред какой-то. Совсем я уже рехнулся. Это всего лишь обезбол. В этом нет ничего такого. Я дохожу до заветной двери, уже почти не волнуясь. Не обращаю внимания на бешено колотящееся сердце. Стучу. Никого. Никакого ответа. Осторожно приоткрываю дверь, заглядываю внутрь. Госпиталь как госпиталь. Опрятная, пустая комната. За ширмами никого нет (я проверил на всякий случай). Подхожу к заветному шкафчику и обыскиваю скляночки, на которых нацеплены бумажки с кривыми подписями от Ханджи. Перебираю баночки одну за другой, щурюсь, чтобы прочитать эти закорючки и, кажется, наконец нахожу нужное. Написано: «При сильной боли». Теперь дело за малым: найти шприц и вколоть себе эту дрянь. Руки трясутся, когда ввожу жидкость в шприц. Скоро боль утихнет. Скоро всё будет нормально. Разгибаю левый локоть, примерно представляю, как это вводить, делаю резкий вдох, ввожу иглу, а затем — и жидкость — и выдыхаю, убирая шприц на стол. Правая рука, словно тряпичная, болтается, иногда задевая стул. Надо, наверное, подождать чуть-чуть — и потом подействует. А если сейчас кто-нибудь зайдет? Мысль бьёт как молния, и я почти вскакиваю со стула. Наскоро всё убираю, как было, и выметаюсь из госпиталя.

***

Чувствую себя в разы лучше. Наконец ничего не болит. Может, оно, конечно, и болит, но по сравнению с прошлой болью — это ничто. Я даже прыгать могу! Но этого делать я всё же не буду. Тренировки проходят относительно спокойно. Оруо как всегда ворчит, копируя Леви, а все остальные на это не обращают внимания. И правильно делают. Выходит у Оруо всё же жалко. Петра как всегда улыбчива. Я тоже натянуто улыбаюсь, когда она проходит мимо или смотрит на меня. Ханджи где-то бесится, видимо: с утра её не видел. Ну, значит сегодня будет день без экспериментов. Это небольшой повод для радости. Не хочу, чтобы в меня снова чем-то тыкали. А вот капитан Леви, кажется, после утренней тренировки вообще с меня глаз не спускает. Он что, хочет во мне дыру просверлить?.. Невольно скукоживаюсь. Скоро ужин. После ужина — «разговор». Я сжимаю пальцы. Норма-а-ально… Всё будет… неплохо… Может, я смогу уклониться? Всё-таки я более прыткий сейчас, благодаря тому лекарству.

***

На ужин едим вареную картошку. Саше бы понравилось, с улыбкой думаю я и отламываю ещё один кусочек от картошки. Ещё и зелени какой-то откопали где-то — почти пир. Едим в тишине, как и всегда. А потом я слышу, как стул скрипит и Леви встаёт из-за стола. Ссутулюсь и смотрю в уже пустую тарелку. — Йегер, помой посуду и выходи потом на площадку для тренировок. — Так точно, капитан, — я даже не замечаю, как произношу это. Фраза уже въелась и легко слетает с языка. Собираю пустые тарелки. Перед глазами почему-то всё иногда так и норовит размыться. Да и в сон уже клонит знатно… Тяжелый денёк выдался. — Тебе помочь? — Петра стоит совсем рядом и кладёт руку мне чуть выше локтя, чтобы вернуть меня в реальность. Я даже не заметил, как она подошла. Отступаю и тараторю: — Всё, всё хорошо! Спасибо большое, Петра, но я справлюсь. Ты, наверное, тоже устала. Я уберу. Отдыхай. Для уверенности я ещё пару раз киваю сомневающейся девушке и отношу посуду в раковину. Холодная вода приводит в чувства, но не надолго. Я пытаюсь сконцентрироваться на, блин, тарелке, а она всё время размывается. Фух. Я вытираю лоб тыльной стороной ладони и опираюсь на столешницу. Устал… Зеваю. Перед выходом на плац умываюсь, несколько раз моргаю и хлопаю себя по щекам. Соберись! Давай же. Мне страшно. Самую малость. Чуть-чуть… Я не хочу. В груди ноет при одной мысли о будущем вечере. Но я всё же иду на свой эшафот — рукопашный бой с капитаном, медленно (а когда — очень даже быстро) переходящий в простое избиение. На улице снова прохладно. Небо опять пасмурное. Опять промозглый ветер, срывающий с деревьев листья. Капитан Леви стоит где-то в тени дуба, и я замечаю его не сразу. Поджимаю губы. Не хочется через это снова проходить… — Долго ты, — критикует он из тени, и его голос звучит будто из колодца. Внутри всё сжимается. Я вздрагиваю, когда вижу его совсем рядом с собой. — Вставай в стойку. Я вяло приподнимаю руки, сжимаю кулаки. И начинаю дрожать. Тремор охватывает руки, а потом переходит на всё тело. Чёрт! Капитан делает выпад, целясь кулаком куда-то в печень — в печень же? — но я успеваю отпрыгнуть в сторону. Голова наливается свинцом, а в бок прилетает тяжелый пинок. Я давлюсь, сгибаясь пополам, и отступаю куда-то назад. Капитан хватает меня за плечи и бьёт коленом в грудь. Что-то хрустнуло, будто сухая палка в лесу. Я падаю. Рвано дышу и хриплю. Руки тяжелые. Ноги тяжелые. Тело тяжелое. Холодная земля колет голую кожу. Проходит секунда, другая. Он ждёт. Даёт шанс, и по-хорошему бы надо им воспользоваться, но… Я… не могу… — Вставай. Я скулю. Даже пальцы не слушаются. Я медленно моргаю, хочу подтянуть колено к себе, но снова не хватает сил. Я так устал… Прерывистый вдох, быстрый выдох. Каждый раз больно где-то под рёбрами. Надо не так глубоко… дышать. Я кашляю, и тело снова трясется. Холодно… Противные капли дождя падают мне на лицо, на одежду, дует ветер — и становится ещё холоднее. Я смотрю на пятно, что было сапогом, и не понимаю. Почему он медлит? Стоит и не двигается. Я же чувствую, как он на меня смотрит! Я же знаю, что он здесь! Тошнит. Я приоткрываю рот и глубоко дышу со стоном. Вдруг — шорох. Капитан делает шаг в мою сторону. Ну вот и всё. Я закрываю глаза, прощаюсь мысленно с Микасой и Армином. Капитан останавливается в жалком сантиметре от меня. И снова тишина. Потом шуршит ткань и мне расстёгивают рубашку, поворачивая на спину. Я мутными глазами смотрю на лицо напротив. Он расстёгивает до половины и останавливается. Рука замирает над тканью. Я устремляю свой взгляд вслед за ним, но толку мало. Всё равно уже с каждой секундой всё становится темнее и темнее. Правый глаз и вовсе давно закрыт. Нет… смысла что-либо делать… Прибьёт — ну, значит, так тому и быть… Что поделаешь… Можно зато поспать… — Чёрт!.. — последнее, что слышу перед тем, как наконец вырубиться.

***

Я медленно открываю глаза и выдыхаю. Белый потолок. Поворачиваю голову и вижу одеяло. Осторожно трогаю его онемевшими пальцами. Мягкое. Я вроде тут уже был. Недавно совсем. Но что-то не могу вспомнить. В голове шум. — Очнулся наконец? Я вздрагиваю, и кровать скрипит. Голос капитана я узнаю из тысячи. Я поворачиваю голову влево и замечаю капитана, сидящего на стуле, закинув ногу на ногу. — К-капитан… — шепчу. — Ш… Что произошло?.. — выдыхаю я, чувствуя, как снова сонливость и усталость берут верх. — Это ты мне скажи. Эрен, что с регенерацией? Почему не доложил, что раны не заживают? Я теряюсь. Не знаю, что на это отвечать. Щеки пылают. Так и тянет отвернуться, но я не могу проявлять такое неуважение. С минуту мы сидим с тишине. — Ясно, — выдыхает он. — И как давно это? — Дня… Неделю, наверное, капитан… Он цыкает, трёт переносицу. — Какой же ты дурак, — обидно. Но не спорю. — Самовольный дурак. Ты должен был доложить. Мы тут всем рискуем, чтобы изучить тебя, понять твою силу титана. А ты таким поведением ставишь весь отряд — и, пожалуй, даже человечество — под угрозу. Эрвин доверяет тебе и верит в тебя. Он думает, что ты можешь стать спасением человечества. Я кусаю губу, опуская голову. Стыдно, что сказать. Снова тишина. — А что, если бы из-за ран ты не смог стать титаном, когда на нас напали бы и нам нужно было, чтобы ты сражался в облике титана? М? Что тогда бы, Эрен? Подумай о потерях, о… — Ран бы не было, если бы вы меня не избивали каждый раз, — хриплю я, ёрзая на кровати, и думаю, что он не услышит. Судя по его выражению лица — услышал. — Простите, — поспешно добавляю я, сворачиваясь, насколько возможно. А капитан молчит. Думает о чём-то, будто не знает, говорить или нет. — Избиение — часть договора о передачи тебя разведкорпусу, — наконец говорит он. — Это раз. Я попытался свести это в рукопашный бой, но кто ж виноват в том, что ты такой непутевый солдат, который всё время сдаётся и ноет, — я сглатываю. Обидно всё-таки. — Это два. Ты избалованный ребёнок, и тебя надо воспитывать. Это три, — в голове пусто. Капитан тоже снова молчит. — Да, вчера я перегнул. Но и тебе следовало сказать о проблемах с регенерацией. Это, как я уже сказал, ставит под угрозу наш отряд и тебя в том числе. Я надеюсь, теперь ты понимаешь это. — Да, капитан, — тихо отвечаю я и отвожу взгляд куда-то вниз. — Ц. Спи давай, титан недоразвитый. Ханджи вколола тебе очередную дрянь, из-за которой ты ещё несколько дней проваляешься, как старая тряпка. А ещё четырхглазая теперь от тебя не отстанет, пока не разберётся до конца, что к чему, — я нерешительно пялюсь на капитана. Он, должно быть, шутит?.. Если Ханджи войдёт во вкус… Капитан Леви лишь нравоучительно кивает. — Вот именно. Думаю, это научит тебя уму-разуму. Капитан уходит, а я ещё несколько минут прокручиваю весь этот диалог в голове. А потом меня снова начинает клонить в сон… Что ж, надо пользоваться этим шансом, пока можно…