Бабушка, а бабушка, а почему у тебя...

Мою двоюродную бабку заживо ест волк. А за несколько минут до этого дорогая бабуля пыталась сожрать меня. Вспороть горло острыми даже на вид клыками и выхлебать кровь. Двигалась она при этом достаточно резво не только для старушки божьего одуванчика, которой прикидывалась, но и для молодой, здоровой девицы вроде меня. Если бы я не была к этому готова, была бы уже мертва. Но я подготовилась. Начала готовиться едва ли не с первой нашей встречи. Бабуля кричит, воет, временами ещё изрыгает связные проклятия. Это ничего. Главное, что завещание она поменять не успела. На ее месте должна была быть я. Обессиленная, обескровленная, но ещё живая. Это обязательное условие. На ее месте побывало шесть моих кузин. Пожалуй что, произошедшее только что можно засчитать за дань их памяти. Не то, чтобы меня это сильно волновало. Я рассеянно наблюдаю за происходящим, настраиваясь на правильный лад. По возвращении нужно будет достоверно разыграть ужас и панику от найденного в лесной избушке истерзанного тела. *** Говорят, что новичкам везёт. Или дуракам? — Ох, и дура же ты, — устало говорит мать, провожая меня до порога. — Как можно, матушка, — Я смиренно опускаю глазки в пол. — Я ведь стараюсь для всех нас. — Ох, и шлюха же ты, — шипит проныра-сестрица у калитки. До ответа мелкой язве не опускаюсь. Нос еще не дорос до понимания, что шлюхой можно быть и с пользой для себя, и с удовольствием. Если подойти к делу с умом. Выхожу за калитку, не спеша иду через деревню. Вежливо раскланиваюсь со старшими. Приветливо здороваюсь с ровесниками. И те, и другие отвечают мне настороженно. В деревне к нашей семье относятся с опаской. Для местных мы странные чужаки, не понятно зачем перебравшиеся в их глухомань четыре месяца назад. Иных поводов никто из нас не давал. Кроме, разве что, меня. Все эти месяцы я каждую неделю, в пятницу, ухожу в лес. Да-да, в тот самый лес, куда местные носа не кажут. И неизменно возвращаюсь. А вот, кстати, и опушка. Чувствую привычные тяжёлые взгляды в спину. Можно подумать, дорогие соседи способны разглядеть во мне что-то предосудительное. Скромная молодая особа в аккуратном светлом платье до середины голени. Иссиня-чёрные волосы собраны в строгий пучок на затылке. Широкополая красная шляпка. Плетеная корзинка в руках. В корзинке гостинцы для двоюродной бабушки. Эксцентричной пожилой дамы, решившей встретить старость не комфортабельном двухэтажном особняке, а в лесной избушке. Послал же Господь кому-то родственницу. Однако самоотверженная родня старушки, переехавшая сюда для того, чтобы за ней присматривать, явно так не считает. А их старшая дочь, то есть я, и вовсе образец добродетели, раз презрев опасность, ходит в этот проклятый лес проведывать бабушку. Разве нет? Но кто ищет, тот найдет. Взять хотя бы шляпку. Ну какая добропорядочная девица наденет красную шляпку? (В такой глуши так точно!) И это они ещё не знают, что под скромным светлым платьем совсем нет белья. А между ног мокро от предвкушения. Лес встречает меня, как старого друга. Свежестью, еловым ароматом, тихим птичьим щебетом, лёгким шелестом деревьев. Спокойствием. Прости, дружище, сегодня я опять немного тебя потревожу. Шляпка (между прочим, последний писк столичной моды, что бы эти деревенщины себе не думали) отправляется в корзинку. Секунду спустя компанию ей составляют шпильки и ленты. Пыточные орудия, голова от них болит нещадно! Так бы и выбросила! А я берусь за застежки платья. Он совершенно не умеет деликатно обращаться с одеждой. Ну где же он?! Низ живота уже узлом скручивает, тело за прошедшую неделю истосковалось по ласке неимоверно. Если не поторопишься, милый, мне придётся начать без тебя! Он появляется бесшумно и мгновенно валит меня на землю. Однако о его приближении я все равно узнаю заранее, по внезапно затихшему птичьему щебету, поэтому успеваю аккуратно отставить корзинку на безопасное расстояние. Хотя, дьявол с ней, с корзиной! Не имеет значения! Ничто не имеет значения ближайший час! Только сильные руки, сжимающие и вертящие меня так, как ему заблагорассудится. Горячие губы, клеймящие моё тело каждым прикосновением. И мужское естество, с яростью стихии обрушивающееся на моё лоно. Да-да! Только не останавливайся! Мой большой и грозный серый волк! К избушке моей дорогой двоюродной бабушки я снова подхожу скромной респектабельной барышней. — Все ли в порядке, милая? — старушка откидывает меня цепким взглядом. — Как добралась? — Все хорошо. Спасибо, бабушка, — щебечу я. — Чем дольше тут живу, тем больше нравятся здешние места. Такие спокойные. Когда я, сразу по приезде, в первый раз шла навестить дорогую бабушку, тряслась, словно лист на ветру. Неудивительно, ведь в этом лесу при странных обстоятельствах погибли шесть моих кузин, заботившихся о старушке до меня. Но мыслей повернуть назад не возникало. Ведь бабушка действительно была "дорогая". С тем наследством, которое она, заманивая в эту глушь, обещала за "присмотр", вся моя семейка сможет безбедно жить до старости. Если я поделюсь, конечно. Положение у нас с матерью и сестрицей после того, как папаша укатил с любовницей в другую страну и оставил нас без поддержки, стало откровенно плачевным. Так что я была готова не только терпеть выходки старой дуры, но даже сразиться с облюбовавшим, по словам местных, здешнюю чащу чудовищем. То ли вервольфом, то ли вампиром, то ли вовсе демоном из преисподней. В существование которого я тогда не верила, хотя судьба кузин и внушала опасения. Ну что же... С вервольфом я познакомилась в тот самый первый поход. Ему понравился мой запах, а дальше найти с ним общий язык было делом техники. Мне было что предложить моему волку помимо молодого привлекательного тела и страстности. Ему до смерти надоела прежняя хозяйка. И не помешал бы кто-то, кто смог бы подобраться к этой самой хозяйке близко настолько, чтобы снять держащее его на привязи проклятие. Например, помогая той по хозяйству раз в неделю. Мать подробностей происходящего не знала, но активно не одобряла. "Ох, матушка, вот вы были правильной, примерной женой, всю себя положившей на алтарь супружества, и как, помогло? Нет уж, я так не хочу". А вампирша — вот она. Сидит в кресле-качалке у стола, изображает из себя немощную старушку. — Рада, что тебе здесь нравится, милая. Нынче молодежь все больше рвется в большие города. Им подавай все, сразу и без труда... Она прихлебывает чай и цепко следит, чтобы и я отпила из своей чашки. — ...как же приятно видеть такую вдумчивую, серьезную, трудолюбивую девушку, как ты. Ты пей чаек, пей... Я послушно отпиваю ещё. Не то, чтобы от этого был толк. Противоядие я, как и всегда, приняла заранее. — ...и пирожок кушай. Ты слишком худа и как только рожать собираешься... "Интересно, за роды моих кузин вы, бабуль, так же трогательно переживали?" Я послушно жую пирожок и наблюдаю за бабулей. Сегодня она нервозней, чем обычно, поэтому притворство милой старушкой выглядит несколько натужно. Хотя посторонние это вряд ли что-то заметят. Это я за четыре месяца привыкла вслушиваться в любые изменения тембра голоса, ловить малейший проблеск клыков и красный отблеск в глазах. Понять бабулю можно. Уже который мой визит она пытается сообразить, что же идёт не так, но у нее ничего не выходит. Сначала то у нее получалось тянуть из меня жизненные силы, как и из моих кузин, но с каждым разом всё хуже. Не помог даже особый травяной сбор, который она гордо именовала чаем. Вот и как тут переходить к финальному акту ритуала — непосредственно кровопитию. А время, между прочим, у бабули поджимает. Ритуал, который она начала, убив первую из шести кузин, во что бы то ни стало должен завершиться сегодня. Иначе вместо того, чтобы помолодеть, бабуля рискует рассыпаться в пыль. Так что в сегодняшний "чай" она влила убойную дозу снотворного и теперь дождаться не может, когда же оно подействует. И я, пожалуй, не буду больше задерживать старушку. — Бабушка, а бабушка, почему у тебя такие острые клыки?