Трупная почва

Отречение от рук и ног,

С высоты некуда упасть.

Пробуждение с криком огня,

Не родившись, исчезнуть дай.

Свешилось, кожа меняет цвет,

И лед до последней капли раздет,

А я не спешу начать,

Пока вода не стала стеклом.

— Пикник

Снег ещё не успел выпасть, и грязь на дороге блестела, как пролившееся пиво. Калле шёл домой с кладбища, и с каждым шагом осознание беспощадно било в голову. Все. Больше никаких концертов, никаких криков «Hei hei hei!», только свежая земля и крест, на котором кто-то вырезал ножом «Jonne». Йонне никогда бы не захотел, чтобы на его могиле стоял крест. Он остановился, глянул на свою руку — ногти в земле, подушечки пальцев чёрные. Хотелось закурить, но руки тряслись. Калле не понимал, как это возможно: ещё неделю назад они спорили, кто выжрет больше Kossu перед саундчеком, а теперь он идёт домой один. Стало даже немного обидно, хотя и очень предсказуемо, учитывая самого Калле и его друга и фронтмена Korpiklaani образ жизни. Калле, чего доброго, даже на минуту сам подумал бросить, но после усмехнулся этой мысли. Он тогда тоже был в говно, и вечер тот помнился ему расплывчато. Лицо у Йонне будто перекосило то ли от смеха, то ли от того, что уже не держался, и Калле думал, что тот просто вырубится, всхрапнет пару часиков, не в первый же раз. Только в этот раз Йонне не храпел. Он вообще не дышал. Калле попытался растолкать его, сначала плечом, потом ладонью, дал пощечину, потряс за плечи, все бесполезно. Свет в баре мигал, кто-то матерился, кто-то звонил в скорую, а он смотрел, пьяный идиот, и все не мог понять, почему у Йонне губы такие синие. Калле нашел в старом гитарном чехле початую бутылку Jaloviina и плеснул себе в стакан, сел за стол, не разуваясь. Радио шипело, диктор рассказывал что-то о саамской мифологии, но Калле уже не различал слов. Он снова был в том самом лесу где-то близ Севеттиярви. Вековые ели устремлялись вверх, докуда хватает взгляда, облепленные лишайниками, они вновь взирали на Калле, и у него засосало под ложечкой от подступающего чувства клаустрофобии. Слежавшаяся хвоя пружинила под ногами, пока Калле шел вдоль лесного коридора, борясь с легкой тошнотой и паникой. Ни ветра, ни звуков, только густой утренний туман, да ветви деревьев еле покачивались под собственной тяжестью. Воздух пах горечью и дымом. Калле прошел чуть дальше, справедливо решив, что если он спит, то даже в этом треклятом лесу с ним ничего не случится. Или это опять были козни Туомаса? Но как только Калле вышел на поляну и увидел там человека, все его сомнения были развеяны. Длинные тёмные волосы — не дреды! — были слегка растрёпаны, татуировки, жилет тот самый, концертный, с засаленными плечами и дыркой от сигареты. — Я скучал, Калле, — сказал Йонне совершенно обыденно, как будто не говорил с ним из-за завесы, с той, другой стороны. Калле не ответил. — Сядь, — Йонне наконец повернул к нему голову, и на губах его плясала та же улыбка, как когда они записывались на студии, давали интервью, или Калле приходил к нему домой. — Ты мёртв, — заметил Калле. — И ты всё равно пришёл. Калле сел напротив на холодную землю, не найдя причины отказать, и Йонне протянул ему ту злополучную бутылку Kossu. На этикетке всё ещё была метка маркером в виде символа группы. Они вдвоем придумали это на одном из фестов, чтобы не путать свое бухло с чужим, но это не помешало одному козлу из Mayhem спиздить у них целую бутылку водки. — Возвращайся завтра, — сказал ему Йонне, — пропустим по стаканчику. Калле хотел только спросить, куда, черт возьми ему идти, но мир вокруг уже искажался, меняясь, превращаясь, и оставляя за собой смутное чувство тревоги. Калле замер, потер виски. Он все еще сидел на студии, а саамское радио рассказывало, что, как верили саамы, если испробовать горсть земли, в которой погребено мёртвое тело, можно обрести силу ушедшего. Калле вырубил радио, выпил до дна остатки водки и всё равно не мог избавиться от звона в ушах. «Калле, приходи. Посидим, выпьем.» Подумав, Калле справедливо решил навестить своего товарища по несчастью, который явно больше него разбирался во всякой чертовщине. Дом Туомаса стоял за чертой города, и Калле провел пару часов в пробке, которая всегда была по вечерам на выезде из Тампере. Наконец, свернув в лес, он проехал чуть глубже, объехал озеро и припарковал машину возле дома Хиттавайнена. Пройдя сквозь густой тростник, он вылез на просеку, и ноги понесли его к дому с синей крышей. И почему все эти духостранники и шаманы должны были селиться так далеко от нормальных людей? Калле не хотел заходить без приглашения, но выбора у него не было. В этом месте всегда ощущалось… иначе. Даже воздух пах по-другому. Туомас открыл почти сразу, как будто уже ждал, в свитере с длинными рукавами, босой, волосы после душа. Пахнуло берёзой и чем-то травяным, может, полынью, и все тем же противным отваром. Калле никогда не разбирался в этих запахах. Внутри было тепло, даже слишком. Калле снял куртку, сел на кровать Туомаса, пока тот засуетился, чтобы встретить гостя, и осмотрелся. Несмотря на всю мистическую атмосферу, ему нравилось бывать у Туомаса. Хоть в доме было немного пыльно, все лежало на своих местах — бубен у окна, скрипка в чехле, связки сушеной крапивы и морошки свешивались с потолка. — Значит, он хочет, чтобы ты пришел, — задумчиво протянул Туомас, когда они устроились на кухне, потягивая чай с малиной, от которой немного вязало во рту. Калле кивнул, не отрывая взгляда от сладко пахнущего напитка. — Да. Или мне показалось. Или я тоже допился, — добавил он неуверенно. Туомас задумчиво кивнул, поднеся чашку ко рту, сделал глоток и откинулся на спинку стула, опустив плечи. — Я не колдун, — настойчиво заявил Калле, заметив его промедление, — я вообще ничего не понимаю в этом дерьме. Я на сцене стоял рядом с ним, а не в трансе. Я с ним бухал, музыку делал, трахался, я вообще не знал, что… Калле резко замолчал. — …что так все закончится. — Ты с ним что? — не удержался Туомас, снабдив его очень удивленным взглядом. — Это не то, о чем мне хотелось бы сейчас вспоминать, — оскалил зубы Калле, перебив его. — Чтобы ты знал, Туомас, я этим не горжусь. Он скрестил руки на груди, затем резко выдохнул и сделал большой глоток чая. — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — спросил Туомас после паузы, уже тише. Калле поднял глаза из чашки, глядя на него с надеждой. — Да. Просто чтобы ты был рядом. Если что-то пойдет не так, я не хочу быть там один. — Калле почесал в затылке. — А вдруг он и меня утащить на тот свет захочет? Туомас поставил чашку, забарабанил пальцами по столу. Руки у него были худые, с длинными пальцами, как подобает скрипачу, только в этих пальцах было столько древнего саамского колдунства, что даже Калле в его обществе проникался. Туомас молчал долго, глядя в окно, за которым проносились последние опадавшие листья, и наконец повернулся к нему. И ответ Калле уже знал заранее. — Нет, — сказал он спокойно. — Мне там не место. — Почему? — взмолился Калле. Он, может, и знал, что получит отказ, но всё равно надеялся. — Потому что Йонне пришёл к тебе, — твердо объяснил Туомас. — И потому что если я пойду — ты не услышишь, что он скажет. Ты должен идти один. Они снова помолчали. Где-то на улице хрустнула ветка — ветер ли, животное, или может, духи леса опять собирались в жилище шамана. — Но если что-то случится… — начал Калле. — Ты вернёшься, если так будет надо, — обнадежил его Туомас, и Калле подавил нервный смешок. Калле шёл пешком, оставив машину у ближайшего магазина, в любом случае, она ему не понадобится. Асфальт заканчивался за старой автобусной остановкой, где стекло треснуло ещё летом и никто его не менял. Дальше начиналась просёлочная дорога к кладбищу, мокрая, в лужах, редкие березы, облезшие от дождя и осеннего холода, провожали его беззвучным взором. Калле поправил рюкзак, в который, кроме бутылки и пачки сигарет, предусмотрительно напихал кучу скарба: фонарик, перчатки, походный топорик, и даже прихватил фотографию Йонне, хотя умом понимал, что вряд ли ему это поможет. Ворота кладбища скрипнули, когда он потянул их на себя, а старая калитка, проржавевшая внизу, оставила рыжий след на ладони. За ней начинался проход, выложенный гравием, но мокрый гравий не держал шаг, ноги проваливались в грязь. Калле направился к свежей могиле в конце аллеи, у левого края, между двумя низкими соснами. Цветы уже начали вянуть, ленточки потускнели, венки осели. Кто-то воткнул сигарету в землю, она размокла и расклеилась. Калле достал бутылку, опустился на корточки перед могилой и посмотрел на крест, сделав мысленную заметку убрать его. Он зачерпнул пригоршню земли с могилы, перекатывая в пальцах липкую грязь, холодную и тяжёлую, влажную до самой середины. Под ней лежал он. Йоуни, Йоуни… Тот, кто неделю назад ещё говорил, смеялся, матерился, спорил, наливал, и теперь — тишина. — Ну вот я и пришёл, — нарушил тишину Калле, не зная, что именно стоит говорить. Голос прозвучал чужим. Ничего не происходило. Только капли с веток падали на землю. Калле сидел здесь, уже тысячу раз успев подумать, что всё это глупость. Что он просто скучает, а Туомас со своими разговорами про духов опять наплёл. Кладбище и так и было беззвучным, но теперь даже ветер, который минуту назад двигал ветви, притих. Листья замерли. И тогда Калле почувствовал на себе очень внимательный взгляд. Он не обернулся. Не хотелось нарушать ту зыбкую границу, которая только что обозначилась. кожа на шее натянулась, сердце стало биться чуть глуше, воздух потяжелел, и вместе с ним пришёл запах, не похожий ни на мох, ни на мокрую землю. Это был запах чего-то знакомого, чего-то с тех дней, когда Йонне ещё был рядом. Может, тех странных благовоний, которыми он иногда окуривал студию, может, перегара, а может, его волос, когда они с Калле лежали в автобусе после концерта. Ничего не происходило. Не было звука, ни шороха, ни скрипа, но Калле почувствовал — он здесь. Он здесь. Он слышит. Смотрит. Ждёт.