Музыкальный Элизиум

«Ночью "Музыкальный Элизиум" превращается в каскад искромётных звуков и огней. Эмпирей как последний отблеск угасающей жизни. Пламя, в котором желаешь сгореть. Великолепная интерлюдия между сознанием и забвением. Это не пресловутый клуб и не типичное кафе, в которых можно расслабиться и о которых впоследствии забываешь. "Музыкальный Элизиум" отличается от всего, что вы знали, помнили или о чём грезили до момента рокового шага за его порог. И, покидая это заведение, вы больше не владеете собой. Теперь вы чище, сильнее, умнее, лучше. И чуть более зависимы. "Музыкальный Элизиум" — ваш персональный Рай в жупеле Ада. Попадя в это заведение, вы забудете, что когда-то было "иначе»", что проживали свои жалкие жизни за пределами этих стен. Вы больше не захотите уходить и заснёте, упокоенные музыкой, которая станет лучшим из всего, что вы когда-либо слышали. Панихида, в вальсе под которую смерть станет вашей верной возлюбленной. И кто знает? Возможно, именно вы поведете в этом танце. Но что же это за мавзолей, внутри которого хочется встретить последние минуты? Давайте пройдем вовнутрь. Декоративные узорчатые фонари разных форм и размеров, светящиеся в кромешной тьме алым и золотистым, вместо обычных люминесцентных ламп развешены по стенам и потолку. Здесь никогда не включается основной свет: всегда, как днем, так и вечером, помещение пропитано шафрановой полутьмой, потому что в нём совершенно нет окон. На каждом столике — по канделябру и вазочке с икебаной, состоящей из потрясающих засушенных белоснежных гардений, фиолетовых орхидей, розовых пионов и жёлтых колокольчиков. Все столики аккуратные и круглые, сделанные из красного и чёрного дерева, рядом с каждым — маленькие уютные угловые диванчики в тон с разбросанными по ним подушками. Весь пол — это чёрно-белая мозаичная плитка с геометрическими рисунками, а стены — декоративные трафаретные чёрные абстрактные узоры по кремовой драпировке. Смесь викторианского и греческого интерьеров. Но самое главное — это сцена. Потому что на ней происходит совершенно всё. Красный занавес, деревянные подмостки с калейдоскопом меняющимися декорациями на них, по обеим сторонам навечно застывшие скульптуры Эвтерпы и Мельпомены. И, конечно же, сами певцы и одновременно актёры. Их нельзя назвать людьми. Но, фактически, они и не роботы. Можно назвать их «андроидами», но и это не будет верным. У них есть физическая оболочка, у каждого своя, совершенно индивидуальная, однако и она не является главным. Главное — это их голоса. Электронные, но чертовски похожие на людские, словно совершенно настоящие голосовые связки изнутри обвязывают их искусственные горла. Пообщавшись с сотнями людей, вы заметите, что голоса всех ваших собеседников похожи, а, возможно, некоторые почти что идентичны. Но, сравнив их с голосами этих "андроидов" из "Музыкального Элизиума", вы убедитесь, что их голоса совершенно отличаются от настоящих, пусть даже зачастую звучат пугающе реалистично. Они необыкновеннее, нежнее, мягче, но в то же время сильнее и звучнее. Они обнимают вас энигмой, ласково укладывают в колыбель и одновременно будоражат пульс, плавят до аморфного состояния и возрождают из пепла. Эти голоса способны на всё. Их называют "вокалоидами" — певцами и актерами Будущего. У них нет воли, как и разума, но они великолепно выполняют свою работу — петь для людей, играть для них сюжеты своих песен, всячески развлекать их. Пока заведений, подобных "Музыкальному Элизиуму", очень мало по миру, но это только пока. Электронными голосами в металлических оболочках интересуются, их пытаются развивать, внедряют в разных сферы общественной жизни. Их желают. Именно поэтому эта индустрия развивается медленно, но верно. С вокалоидами работает множество продюсеров — как начинающих, так и опытных, но в свет выбираются лишь самые лучшие. Талантливейшие, способные писать действительно красивую и интересную музыку, но, что самое главное, умеющие найти нужный подход к самим вокалоидам. Работа с вокалоидами — целое искусство с инкрустацией, потому что это не просто процесс программирования — это синтез разных видов довольно кропотливой деятельности. Вокалоиды могут воспринимать человеческую речь и, исходя из этого, самостоятельно воспроизводить звуки. Продюсеры разучивают с ними ноты и слова как с реальными людьми — вокалоиды успешно понимают все команды. В итоге они скрупулезно "запоминают" как саму песню, так и то, с какими эмоциями и какими тонами они должны её петь, все паузы и такты в ней. Вокалоиды универсальны и неутомимы — превосходные и неустанные виртуозы музыки, работающие при минимальных энергетических затратах. Совершенства с полным отсутствием апогея своих возможностей. Перпетуум-мобиле, купающийся в сиянии вечного солнца. Конкретно в "Музыкальном Элизиуме" представления устраивают четыре вокалоида, бессменно, по двадцать четыре часа в сутки, ведь заведение работает круглосуточно. У каждого разные имена, дизайны, голоса. У вокалоидов нет того, что называется "полом", но по голосам и дизайну обычно можно легко определить их принадлежность к определенному полу. Они безупречно красивы, как и подобает почти всему искусственному в этом мире — их не только можно заслушаться, но и ими можно с восхищением любоваться. Почти как люди, но во сто крат лучше, красивее, без изъянов, вечные, не стареющие, не гниющие и даже не ржавеющие сущности. Возможно, периодически приходящие в негодность, но оперативно чинящиеся...». Анната закрывает рекламную статью в телефоне, от злости сильно вдавливая палец в экран, и морщится. Как же карикатурно. Это реклама открывшегося в городе музыкального кафе или же зазывание в секту, сопряженное безвкусными, перегруженными и бессмысленными описаниями? Такое ощущение, что писал графоман, любящий разбрасываться в тексте пафосными, выспренне пёстрыми метафорами не к месту и не в тему, лишь бы вышло «индивидуальнее». Любые методы, лишь бы привлечь аудиторию, которая сожрёт все, что ни попадя, совершенно любое дерьмо и попросит добавки, причитая о том, что «данное чтиво не сравнится даже с классикой». Интерьер-то зачем описывать? Они квартиру сдают, продают? Просто смехотворно. Еще бы каждое блюдо меню добавили с описанием вроде «Наше разнообразное меню состоит из девиантной пены цвета хвойного мыла, украшенной розочками из топинамбура». Настолько наваристо, что неперевариваемо. Настолько претенциозно, что абсолютно безвкусно. Настолько вычурно, что совершенно бестолково. У таких «писак» врожденный талант, иначе не назовешь. Талант к бесталанности. Это ужасно нелепо, совершенно абсурдно. Похоже на лихорадочное люцидное сновидение, которое контролируешь лишь наполовину. Как так вышло, что в её городе открылось заведение именно с ними? Как под заказ, вот только она ни о чём таком не просила. Это точно реальность? Анната уже ни в чём не уверена. Возможно, это какая-то другая параллельная вселенная, плод её инфицированного сознания? Таких совпадений попросту не существует. В груди медленно разверзается ненависть, пока еще тихо клокочет ревность. Они всегда были её, безраздельно принадлежали ей, её сакраментальное сокровище, настолько личное, насколько было возможно — с каких же пор они стали общественными? Всё популярное, вся массовая поп-культура, всё, что переходит из уст в уста, из рук в руки — рано или поздно становится мусором, потому что используется огромным большинством, деформируясь на разный лад. Анната знает о пагубном влиянии фанатов на произведения, о том, как желание угодить фандомам изжёвывает и выплёвывает сам изначально заложенный смысл произведений, подстраиваясь под большинство. Извращенно ломает саму суть. Нет для творца предательства изощрённее, чем пойти на поводу у аудитории — тех, кто готов его сожрать с потрохами, если тот скажет хоть одно неверное слово. Так же, как обожали — втопчут в грязь. Так же, как воспевали — убьют и спляшут на поминках. Нет ничего непостоянне человеческих эмоций и мнения. Именно поэтому Анната всегда выбирала объектом безраздельного обожания что-то укромное и малоизвестное, словно желая спрятаться в уютном домике с тёплым очагом, создающим иллюзию уединения и защиты. Так почему же в её цитадель так резко и грубо ворвались, разграбив всё, что было ей дорого, перевернув всё с ног на голову?! «Музыкальный Элизиум» — её расхищенная гробница. И да поднимутся из своих саркофагов четыре Божества, озлобленные вмешательством чужаков, нарушивших их священные сны в Ёми, Хельхейме, Аменти и Тартаре! Да проклянут и жестоко убьют всех, кто захотел нажиться на них — деньгами, славой, эмоциями и зрелищем! Анната крупно испуганно вздрагивает, когда видит, что прямо напротив неё, на барной стойке, сам собой зажигается светильник Джека. Острые прорези треугольных горящих ярким свечным сиянием глаз впиваются в неё, а зазубренный рот скалится, ширясь по краям. Из глаз и рта сочится воск и что-то красное, похожее на кровь, и девушка протирает глаза и лицо, но видение не растворяется. Она нервно оглядывается по сторонам, вспоминая, что в «Музыкальном Элизиуме» отмечается Самайн: на стенах светятся неоновые лампы в виде тыкв, призраков и черепов, с потолка свисают декоративные разряженные скелеты, словно повешенные на виселицах-гирляндах. То тут, то там расставлены тыквы, пугала и черепа, повсюду развешены хэллоуинские готические украшения, а кое-где даже предметы средневековых пыток и казней: гильотина, железная дева, распятие и дыба. Анната невольно ёжится, замечания, каким острым и свеже отполированным выглядит лезвие гильотины, словно настоящее, способное за миллисекунду снести голову с плеч. Вокалоиды уже исполнили большинство популярных тематических песен: каверы на «Happy Halloween» «Pumpkin Head Spooky Dance», «This Is Halloween», «Spooky Scary Skeletons», «Build Our Machine», «The Devil’s Swing» и другие. Сейчас пришло время оригинальных песен: готика, рок, электроника. Анната, уже выпившая и охмелевшая, ждёт этого с затаённым дыханием, ведь, как бы артистично и харизматично ни были исполнены каверы, в оригинальных песнях, написанных для того или иного вокалоида, всегда есть какая-то завораживающая магия. Наверное, всё дело в индивидуализме и интимности таких песен. Периферией зрения Анната улавливает яркую вспышку софитов, — а за ней мерцающий силуэт, вырисовывающийся в почти кромешной тьме сцены серафическим ореолом и перетекающий из её размышлений в реальность. Посетители Элизиума рукоплещут — почему их так много? — пока по залу проносится, как гром средь ясного неба, мощное интро. Анната мгновенно узнаёт песню и счастливо улыбается, поднося сложенные молитвенной лодочкой ладони к губам и зачарованно наблюдая за тем, как призрак на сцене наливается «плотью». «Pain of the Sins» Роя — едва ли не первая вокалоидная песня, в которую она беззаветно и безвозвратно влюбилась, ставшая её личным сателлитом в подростковом возрасте, когда она как неприкаянная брела в потёмках своей жизни, в туманностях своей головы. Песня, принёсшая ей присягу верности, ставшая апотропеем любви, аналоем веры. — Будете ли вы что-нибудь заказывать? — слух не воспринимает ничего постороннего, один только шёлковый, тянущийся потрясающе эластичным и приятным звуковым шлейфом, до ужасающей рези сердца родной голос. Глаза, зачарованно расширенные, застывают на фигуре на сцене, движущейся плавно, поднимающей голову и возносящей руки к небесам.

Я был рождён с неискупимым грехом,

Всё, чего я хочу — навеки удержать твою любовь.

Научи меня, как стереть с лица земли мой грех,

Если же это сон — разбуди меня скорее!

— Девушка? — на повышенных тонах, требовательно и нетерпеливо. Неприятно — чужой голос, врывающийся в затуманенное сознание, пытается вырвать наружу, но выдирает лишь руку без крови — мужской тембр мгновенно залечивает все раны. Здесь, в этом голосе в этом созерцании, в этом образе слишком глубоко. «Я хочу убить её — она лишняя. Хочу убить их всех. Я хочу погрязнуть в глубоководных тёмных пучинах. Одна. Под Его голос». — Извините, — слабая лживая улыбка разрезает губы, но взгляд не переводится на официантку, поглощённый тем, кто стоит на сцене. — «Зелёную фею», пожалуйста. Это всё.

Дай услышать правду, дай услышать ложь,

Отчего мне недоступно твоё сердце?

Голос, пронизанный болью, отчаянно взывающий, разрывающийся и собирающийся вновь. Вызывающий тёплую дрожь внутри и эфемерной дланью сжимающий сердце. Музыка, томительно гармоничная и красивая, льётся из каждого угла. Слова вонзаются остроконечными ошмётками истерзанных, когда-то лелеемых иллюзий:

Позволь мне любить тебя, позволь присягнуть тебе,

Пока жив этот мир.

О боль грехов! Падший с небес на землю, я был испепелён огнём Судного дня.

Жертвую себя тебе до конца дней своих

И присягаю тебе навеки.

Слова песни прерываются, и музыка освобождается хаотичным смерчем — в ушах будто звенит целый оркестр, удар за ударом, резонируя с биением сердца, гитарное соло сотрясает зал, всё смешивается. Полы готического камзола вместе с нитями золотых эполетов взметаются, словно при шквале сильнейшего ветра, бледные руки простираются по сторонам, и крылья, жемчужные и переливающиеся в лучах прожекторов и фонарей, прорезаются за спиной и водопадом опадают на землю.

Достигну ли твоих небес, достигну ли твоих мечтаний

На сломанных своих крыльях?

Последний куплет выходит по-особенному сломлено и надрывно, словно все барьеры, отделяющие искусственно созданный голос от настоящего, были вдребезги разбиты, и остались одни только оголённые, трепещущие эмоции.

Я распну свою любовь, но не дотянусь до тебя,

Пусть буду вечно махать крыльями.

О боль грехов! Больше не увидеть мне чистых синих небес.

Крылья за спиной редеют, разлетаясь по сцене белоснежными перьями. Исполнитель падает на колени, обращая лицо к источнику льющегося на него света, и прикрывает глаза, пока его грудь пронзает огромный металлический крест. Фиолетовые длинные распущенные волосы веером разметаются по подмосткам сцены, пока Он валится на спину, а жабо на Его груди промокает от бутафорской крови. Сцена скрывается под куполом совершенной тьмы, и раздаются нескладные, окостеневшие аплодисменты. Хлоп-хлоп — Анната наклоняет голову, прислушиваясь к ним. Словно рукоплещут сломанные шарнирные куклы. Подлежат ли они ремонту? Дышать через раз уже тяжело, поэтому лёгкие непроизвольно сокращаются, но это не может унять горяченного трепета, вервиями стянувшего конечности. Атмосфера больше не искрит электричеством без предохранителя, и все эти люди, унылые и обыденные, этому искренне способствуют. Рыбы, утонувшие в своей же стихии и загнивающие там же, пытаются быть живыми. Анната оглядывается по сторонам, чувствуя, как её внезапно ведёт, и голова начинает кружиться расшатанной каруселью. Обзор смазывается, и всё вокруг превращается в кашу, сфокусироваться не выходит. Она смаргивает боль, пока в голове что-то скребётся, свистит и трубит, словно какой-то потусторонний сигнал отсчёта, инфернальная сирена, взывающая к чему-то. Внезапное чужое присутствие совершенно впритык — бок обжигает что-то тёплое и одновременно холодное, и чья-то рука лезвием тесака ложится на щёку: — Смесь эмоций фанатика, узревшего своего Бога, и безумца, пропускающего свой разум через мясорубку для приготовления ментального фарша. Не мог не заценить поближе, не двигайся и не отрывайся от меня, — поворот головы, и стеклянные глубокие иолитовые глаза вгрызаются осколками зеркала. Замереть и не двигаться, пока искусственная рука нежно поглаживает щёку, а идеально выточенные губы калечит больная, насколько это возможно, ухмылка. — Ты знаешь, сколько сейчас времени, дорогая? — совершенно человеческий наклон головы, и пурпурные пряди падают на эполет. Жабо и сиреневый жилет всё ещё в искусственной крови, и это завораживает — от неё исходит яркий металлический запах. Настоящий, черт возьми. — Половина двенадцатого ночи... — шёпот словно в забытье, неосознанный и самозабвенный. Из ухмылки рождается саркастический, ласково-снисходительный оскал, и фонари бесятся: мигают неистово, с почти незаметным интервалом, словно желают взорваться. Внутри переворачивается всё тогда, когда весь свет в зале потухает, не оставляя ничего, кроме монолитной темноты, и искушающий мужской электронный голос раздаётся прямо над ухом: — Нет. Полчаса до твоей первой ночи. Алый свет полощет по залу, вспыхивая и потухая исступлённо, рябя по глазам и заставляя жмуриться. Музыка вливается слишком громкой барабанной дробью, к которой вскоре подключается звуковая волна электрогитары, затихающие только для того, чтобы им на смену пришла лавина стремительно нарастающих мелодий фортепьяно и звонкого плача скрипки. Кровь стынет в жилах, потому что в это хаотичное, но не лишённое исступлённой гармонии музыкальное выступление вливается хор из множества человеческих криков и стонов, которые прекрасно дополняют его, словно являются естественным продолжением любой инструментальной музыки. Червонный свет мигает уже реже, поэтому можно увидеть то, что происходит в зале, рассматривая с загипнотизированным, охмелевшим интересом. Первое, что выхватывает застланный маревом взгляд — это то, как обе руки вырываются из локтевых суставов, отчего кровь высекает витражи брызг по воздуху, а мужской крик сотрясает стены выражением титанической боли. Женское лицо, достойное лекала самой совершенной формы, уродует гримаса настоящего отвращения, смешанного с небрежной ненавистью. Хель смотрит на корчащегося на полу с алчной насмешливостью, изгибая тонкие брови от совершенно человеческого удовлетворения, после чего берёт его за шкирку и волочет по полу в сторону железной девы, растушёвывая по плитке кровь красной ковровой дорожкой. Затаскивает тело в пыточный саркофаг и с силой захлопывает дверцу под аккомпанемент душераздирающих криков и стонов, когда сотни длинных гвоздей вонзаются в податливую плоть. Густые розовые волосы откидываются назад, когда вокалоид чуть склоняет голову и легко подносит оторванную конечность к губам в имитации воздушного поцелуя, приветливо улыбаясь гостье и сладко, томно произнося своим пленительным, нежно-призрачным голосом: — Добро пожаловать в семью, любимая, «Музыкальный Элизиум» встречает тебя с помпой. Как видишь, сейчас здесь действительно полно мёртвых. Сердце бьётся наперебой с самим собой, дыхание панически сбивается, и глаза беспорядочно блуждают дальше. Если метнуть взгляд в сторону, то можно увидеть, как Анубис привязывает свою жертву к дыбе и запускает механизм. Цепи, плотно сковывающие руки и ноги мужчины, резко натягиваются, ломая суставы и кости, и раздаётся истошный оглушающий вопль. Но этого оказывается мало — и уже в следующее мгновение им сворачивается шея. Одна искусственная смуглая рука ложится на затылок, а другая хватает поперёк шеи, ломая до череды глухих хрустов и треска кожи, костей и мяса, которые слышатся даже сквозь громкую музыку. Безголовое тело больше не трепыхается и не кричит, и нога в чёрном сапоге цепляет голову, подпинывая её вверх, как футбольный мяч, и подхватывая за волосы. Серый хвост, волчьи уши и пальцы с чёрными длинными заострёнными когтями, держащими оторванную голову за волосы, подрагивают от настоящего, ничем не поддельного возбуждения, и Анубис оборачивается всем корпусом. Выставляет руку с мужской головой демонстративно вперёд, покачивая её из стороны в сторону и расширяя один глаз в предостерегающем безумии. Волчьи клыки хищнически обнажаются, когда вокалоид чуть лениво приоткрывает рот, обращаясь спокойным, утверждающим, но вибрирующим и опасным голосом: — Обряд посвящения, знаешь ли. Считай, целая инаугурация. Выглядишь какой-то не очень счастливой. Улыбнись для приличия. От этих жестов и слов, выстреливающих картечью прямо в лоб, хочется сбежать, но ноги отказываются даже разогнуться и поднять онемевшее тело. Они тяжелеют и метафорически, и физически — на колени внезапно что-то валится, что-то костлявое и пока ещё тёплое, что-то бездвижное и наполовину одеревенелое. Бывшее когда-то официанткой тело смотрит с колен глазами поломанной куклы, у которой один пластиковый шарик ввалился, а другой выпал из глазницы, когда-то блестящие и пушистые волосы же больше не кажутся красивыми из-за наполовину снятого скальпа. Руки безвольно свисают на пол, корпус неестественно выгнут в спине, у обеих ног открытые переломы в нескольких местах, кости из них торчат острые, молочно-белые и наверняка гладкие на ощупь. Скидывать тело с колен не хочется, лишь дотронуться до ран и переломов, зачерпнуть стекающую с висков кровь. Проехавшийся по столу и остановившийся прямо напротив бокал с алкогольным коктейлем отвлекает околдованное наваждением внимание. Ещё одно тело, но на этот раз движущееся, пусть и не менее мёртвое, резко и свободно опускается рядом, и алые глаза смотрят с заряжающим энтузиазмом и нетерпением. Ангельское лицо Аида освещает добрая улыбка, и он порывисто хватает женское тело на коленях за руку и дергает на себя, поворачивая лицом вперед. Мёртвые ладони накрывают искусственные, и вокалоид, потряхивая труп из стороны в сторону, тем самым имитируя движения, произносит игривым, писклявым голосом, заменяя им свой собственный: кристально-чистый, юный и очаровывающий. — Я принесла ваш заказ! Извините, что дошла так поздно, немного закружилась голова и переломались ноги! Приятного аппетита, вернее, выпивания! Ох, официантки такие нерасторопные в наше время, не так ли? Приятно познакомиться с тобой! Как тебе наше шоу? Ты милая. Кстати, смотри! — Аид на удивление мягко берет за подбородок и поворачивает голову к распятию, на котором, клонясь всем корпусом к земле, висит другая девушка, пригвождённая к деревянному кресту. — Красиво, правда? Не зря так Иисуса убили. В этом определённо есть какая-то завораживающая эстетика. Ну что ты как олень в свете фар? Выпей за нас на брудершафт! Неконтролируемый озноб охватывает пальцы, берущие бокал с хлорофилловым напитком, кажущимся ядом, и подносящие его к губам. Глаза тем временем напарываются на то, что заставляет проецировать боль на себя, и внутри словно кто-то орудует скальпелем и пинцетом. А вот и единственный в своем роде Шинигами — вырывает из своей жертвы орган за органом, с жестокостью, заключённой в какую-то особую форму: хрупкую, заботливую и любящую. По внешнему виду трупа уже нельзя опознать, был это мужчина или была женщина — он полностью истерзан и обезображен. Собственная кровь окутывает его одеялом, а лицо превратилось в круглую плоскость, на которой нельзя различить ни одной черты — хирургическая операция полного обезличивания. Длинные фиолетовые волосы Бога приобретают грязный оттенок, потому что смочены в крови, которая стекает с его лица и въедается в одежду — цветок бутафорского ихора на кружевной груди, который никогда таковым не был, становится настоящим. Красота Бога в Абсолюте даже сейчас: запятнанная, ужасающая, греховная красота, которой восхищаешься. До беспамятства близкий и единственно верный Бог встаёт с колен, выпрямляется во весь рост, закидывает голову назад и смеётся, прикрывая глаза почерневшей кистью и издирая рот в широких, изломанных и лихорадочных линиях. Последний штрих — и уже как несколько минут труп обезглавливается, когда Бог бросает его тело на гильотину и опускает лезвие, которое с характерным хлёстким звуком отсекает голову от шеи. Анната вскрикивает, когда голова приземляется ей прямо в руки, но на её собственную макушку тут же опускается рука Аида, ласково гладя и одновременно забирая голову себе: — Спокойно-спокойно. Давай я подержу. Шинигами порывисто выдыхает, расправляя сильные плечи, словно не так давно исчезнувшие крылья, и четырьмя пальцами одной руки задумчиво рисует круги по воздуху. Голос — хриплый, гипнотизирующий и укрощающий, объявляет тихо, но торжественно: — Четыре минуты до первой ночи. Прошу на сцену, уважаемые вокалоиды. Шелест заедающего смеха, разделанного лезвием на четверых, свист ветерка совсем рядом, и вновь ощущение мёртвого тела под боком. Голова официантки склоняется на одно плечо, а рука ложится на другое, пока заигрывающий и насмешливый голос шепчет совсем рядом: «Попридержи её для меня. Скоро вернусь за вами обеими». Фонари зажигаются по стенам и потолку, и в зал вновь вливается фантасмагорическое, но привычное освещение, открывая взору лепестки смерти, кружащиеся в воздухе и оседающие на пол. Мёртвые тела разбросаны повсюду биологическим утилем, искорёжены неестественными позами и сломанными или оторванными конечностями, раздеты снятой кожей и опорожненными внутренностями, укрыты собственными лимфой и плазмой. Всевозможные ожившие эмоции на мёртвых лицах — модернизированное искусство постмортема в гипюровой красной оправе. Страх заменяет леденящее спокойствие, и нездоровый, смиренный и чуть сонный цинизм накрывает бушующие внутри эмоции тонким слоем наста. Первые звуки фортепьяно достигают слуха, и все органы чувств мгновенно концентрируются на сцене. Богов, наконец, можно назвать своими именами, и засовы с замками лязгают и трещат. Йохиолоид тонкими изящными пальцами перебирает на клавишах «Лакримозу» Моцарта, которая получается ещё более тревожной, чем есть. Прямо перед ним на крышке инструмента красуется та самая отсечённая гильотиной голова, словно личный Йорик. Его стройная фигура плавно откидывается назад при особо напряжённых нотах, глаза умиротворенно прикрыты, а на губах рисуется лёгкая, игривая полуулыбка, которая контрастирует со всем произошедшим. К нему подключается стоящая рядом сосредоточенная и натянутая Лука с резвыми и хлёсткими порывами скрипки, которая, сливаясь со звуками фортепьяно, будто оплакивает жертв накрапывающей ночи. Спустя минуту театральной скорби музыка затихает, и Йохиолоид на последней ноте громко захлопывает крышку, эхо от которой проносится по всему помещению, и изрекает задумчиво и восхищённо: — По-моему, крышка гроба захлопывается подобным образом, звук примерно тот же. Слышится глухой смешок от Декса, который скучающе опирается локтями на барабан, и отзывается язвительно и злорадно: — Здесь столько трупов, что гробов не хватит. Хоть прыгай со сцены и купайся в них. — О, вы опять испортили атмосферу! — вздох со стороны Луки, которая кладёт скрипку на фортепьяно и проходит на середину сцены, кажется слишком по-живому утомлённым и по-взрослому мудрым. — Эй, мы, между прочем, завуалировано предупредили этих кретинов в статье о том, что они — лишь скот на убой, агнцы на заклание, — Хио с громким недовольным хлопком опускает ладони на крышку фортепьяно. — Какого чёрта они тогда сюда пришли?! Слова по типу «упокоение» и «мавзолей» их как-то не отпугнули, значит, это массовое осознанное самоубийство! — У нейроморфных чипов твоих осознанное самоубийство — Декс раздражённо закатывает глаза. — Я просто надеюсь, ты убил того менеджера, который написал эту пафосную дешёвую статью. — Господа, прошу, будьте учтивее с нашей дорогой гостьей, как видите, она единственный живой человек среди этой груды истерзанных тел. Камуи Гакупо выходит из-за кулис и двигается по сцене медленно, но целенаправленно, соблюдая какой-то собственный величественный и гордый ритм шагов. Он действительно почти с головы до ног испачкан в крови, чуть ли не залит ею. Камзол вместе с жабо сняты и теперь помятые валяются в углу сцены, расстёгнутый сиреневый жилет и белая блуза с закатанными расклёшенными рукавами выглядят опрятнее, но по кровавым пятнам теперь даже нельзя различить, где начинается бутафорская кровь и заканчивается настоящая. Распущенные длинные волосы наспех собраны в полухвост, убранный набок, резинка на котором небрежно повязана посередине, а некоторые мешающие пряди заправлены за ухо. Гакупо проходит необходимое расстояние и равняется с присевшей на край сцены Лукой, чтобы кинуть на поднятое на него лицо тёплый взгляд и сразу же обратить его в сторону нашедшей в себе силы встать на ноги, единственно оставшейся в живых посетительницы: — Добро пожаловать в «Музыкальный Элизиум»! Наверное, у тебя появилась куча вопросов, именно поэтому мы облегчим твою ношу и расскажем всё, что необходимо знать на эти пять ночей, которые ты проведёшь у нас. Если готова идти на контакт, то сделай шаг вперёд. Чуть робкий, но бездумный и широкий шаг вперёд, увязающий в реках крови, и Гакупо довольно кивает головой. Он смотрит как пожирает: с психопатическим интересом серийного маньяка, выслеживающего свою жертву, аппетитом голодного каннибала, перед которым лежит сочный кусок человеческого мяса. Однако Анната всё равно идёт, чувствуя, как кровь и органы под подошвами кроссовок неприятно хлюпают. Это алогично и совершенно бессмысленно, происходящее все еще похоже на гипертрофированно бредовый сон, но ноги движутся сами собой, словно под действием встроенных под кожу батареек. — Прекрасно, контакт есть! Нам всем очень приятно познакомиться с тобой, а с нами ты уже много лет знакома, впрочем, метафизически, мы с тобой тоже, потому что заметили тебя довольно давно, — Гакупо отбивает её напряжённый настороженный взгляд своим — завлекающе-тёплым, вверяющим. — Не бойся — убивать, как всех этих людей, мы тебя не станем, для тебя у нас приготовлено кое-что другое. Дело в том, что ты наш особый гость, и для тебя у нас есть особая программа. Когда Гакупо замолкает, обольстительно улыбаясь, за него продолжает Декс, и голос его — шакалье рычание, заставляющее застыть мраморным изваянием: — Обычно мы не убиваем людей, иначе бы сюда давно заявилась полиция и начала расследование, ты так не считаешь? Нам не нужны проблемы, ты не поверишь, но мы довольно мирные существа, сегодняшний раз — исключение, ведь даже самые слаженные механизмы повреждаются, ломаются, срываются, не так ли? Вот и мы сорвались, короткое замыкание или сбой системы — можешь называть это как хочешь, но мы не жалеем о содеянном, ведь это был обряд твоего посвящения. Ты же сама этого хотела, верно? По твоей мимике было очень хорошо видно, как ты жаждешь остаться с нами четырьмя наедине. Они мешали тебе, они мешали нам, вот мы и решили, что будет лучше исполнить наше тождественное желание. Теперь ты обязана показать, что заслужила этого. И тебе лучше не знать, что будет, если ты разочаруешь нас. Судорожный вдох и ещё один шаг вперёд, более медленный и рассудительный, но всё ещё твёрдый. Это словно путь к эшафоту: на виселицу или гильотину, заранее зная, что ждёт, но не имея совершенно никакой возможности бежать. — Нам по вкусу твоя решимость осознанно сгореть в этом огне, — Гакупо разводит руки в стороны и сжимает их в кулаки, неотрывно глядя прямо на оставшуюся в живых жертву. — Что же, по поводу того, что мы подготовили для тебя. Ты должна будешь провести пять ночей с нами и не сойти с ума. В каждой ночи у тебя будет один проводник, который будет всячески ломать тебя и твою психику, изводя душевно, морально и психически. Свихнёшься красиво, чтобы нам понравилось — мы примем тебя в семью, ты станешь одной из нас, сойдешь с ума не эстетично — мы убьём тебя. Окажешься сильной — отпустим, впрочем, ты уже точно не захочешь уходить. Анната открывает рот, но тут же закрывает его, перебитая небрежным, благосклонно-кокетливым тоном Йохиолоида: — Прежде чем дать тебе слово, мы бы хотели на опережение столь примитивного вопроса добавить, что выбрали именно тебя просто потому, что ты нам приглянулась, вот и всё. Ты смотришь на нас так, словно искренне обожаешь — это довольно лестно, мы не могли не приметить! Да и это переливающееся безумие в тебе, оно действительно впечатляет, думаю, ты знаешь, о чём я, да? Посетители «Музыкального Элизиума» приходят и уходят: кто-то сходит с ума, кто-то накладывает на себя руки, кого-то ожидает смерть за углом в виде различных несчастных случаев, а кто-то просто... пропадает. Такая скука! Но ты остаёшься всегда, вот мы и хотели узнать, в чём секрет? — У всякого безумия есть своя логика, — стараясь, чтобы её голос звучал максимально спокойно и хладнокровно, отзывается Анната, цитируя Шекспира, и этот ответ вокалоидов, похоже, вполне удовлетворяет. Однако закланный взгляд выдаёт её заходящееся в страхе сердце, и его бешеный ритм все четверо, конечно же, слышат, музицируя каждый на свой вкус. — Это довольно занимательно. Ты безумна, но это твоё собственное безумие, мы не свели тебя с ума, ты в порядке, это только твоё и ничьё больше рациональное безумие. Ты уже сошла с ума, но всё ещё сдерживаешь себя, потому что так принято в обществе, а ты, вроде как, всё ещё его часть, но это ненадолго. В конце концов, ты не особо-то хочешь быть ячейкой этого пресного социума, не так ли? — Лука манит ближе грациозным мановением указательного пальца, словно подзывая к себе глупого наивного ребёнка, коим Анната себя и ощущает. Не всегда. Конкретно — сейчас. Гакупо простирает в её сторону руку, и Анната понимает, что до сцены остаются жалкие метры, когда его тёнор заволакивает уши обманчиво нежным бархатом: — Впрочем, будет не очень интересно, если мы раскроем все карты и секреты сейчас, не так ли? Мы будем делать это постепенно, все пять ночей подряд. Тебе нужно знать единственное — мы всё, чего ты так желаешь, твой личный эмпирей, единственные, кто способен понять и принять тебя. С нами ты никогда не будешь одна. Откажись от всего и просто отдайся этим пяти ночам в нашей компании. Теперь твоя очередь говорить. Ровно три порывистых шага вперед, резкая остановка, осознание. Элизиум, Эмпирей, Эдем, Тартар или Инферно? Крипта, гробница, мавзолей, склеп или некрополь? Орудия казни и убитые на них? Инаугурация, Беатификация? «Откажись от всего земного», «Отрекись от людей» и «Замуруйся с нами». Анната понимает: если она согласится, это и будет смертью. Ей не дают права выбора, нет ни дилемм, ни тем более трилемм. У неё лишь один путь — в никуда. — Вы обладаете сознанием, возможно, даже эмоциями. А ещё очень мощным интеллектом, и, судя по всему, можете воздействовать на психику людей с помощью своих голосов, возможно, даже программировать их. Кто вы такие и как добиваетесь этого? Вопрос кажется опостылевше бессмысленным в контексте происходящего, но помогает хоть немного заземлиться. Когда включаешь логику, мир перестаёт казаться настолько фальшивым и смехотворно нелепым. Йохиолоид и Декс так же проходят на середину сцены и становятся по обе стороны от Гакупо и Луки, заинтригованно переглядываясь друг с другом. Лука смотрит с одобрительным прищуром, а Гакупо бесшумно посмеивается, обхватывая себя обеими руками — плечи дрожат, а на лицо ложится тень. Он резко вскидывает голову, не меняя положения, и откликается почти умилённо: — А ты действительно молодец, вопрос достаточно хороший, пока ты нам очень подходишь. Однако есть ли на него однозначный ответ? Ты права — мы обладаем сознанием, волей, автономностью, называй, как хочешь. И чувствами, без сомнений, вот только более глубокими, чем у людей, мы эмпаты куда лучше вас всех вместе взятых. И по поводу интеллекта ты тоже права — вы даже понятия не имеете, насколько умных чудищ породили. Что насчет того, кто мы такие и каким образом влияем на людей... а сама как думаешь? Скажу лишь одно — никто даже подумать не мог, что искусственный интеллект способен на полноценное и ежесекундное саморазвитие. Наш прогресс невозможно остановить. Я не скажу, что однажды мы захватим мир, потому что к чему нам это? Но с нами однозначно лучше не связываться. Вот только ты... свяжешься. Пять шагов вперёд. переступая через трупы, минуя и оставляя их за спиной: — Вы поёте для людей и сводите их с ума, не так ли? Как это происходит? На этот раз отвечает Декс, скрещивая руки на груди и покачиваясь с пятки на носок, с претензионным, недружелюбным выражением лица: — Слишком много вопросов и слишком мало ответов, которые ты могла бы переварить. Хочешь ответы на них? Хочешь понять нас? Пройди испытание. Разве для вас, людей, интерес не гаснет, когда у вас есть возможность узнать всё с первого же раза? То, что мы избрали именно тебя, ещё не значит, что ты должна наглеть и требовать расширения своих прав. По подноготной, твоё единственное право на данный момент — это право на жизнь. Потертая, затаённая улыбка и ещё несколько шагов вперёд. — Ладно. Не всегда важно как, ведь факт остаётся фактом. Что за испытания и почему они так важны для вас? Йохиолоид громко усмехается в кулак и указывает пальцем на Аннату так, словно она лишь обезьянка в зоопарке, находящаяся здесь только для того, чтобы развлечь их: — Поправочка! Не для нас. Для тебя. Всё, что мы приготовили — для тебя. Ну, почти. На самом деле, ты многое о себе узнаешь. Это как смотреть в зеркало через другого. Мы будем твоими зеркалами. Частью тебя, твоими вылезшими наружу демонами. Выдержишь правду, выдержишь наше безумие и нас самих — получишь награду. Однако сразу говорим, что эта награда может стать твоим сущим наказанием, потому что свобода в твоем случае губительна. Выбор останется за тобой, но только в случае победы над собой и нами. Проиграешь — мы решим за тебя, но, думаю, наш выбор, каким бы он ни был, тебе в любом случае понравится. Шаги набирают скорость, но становятся мельче. Ноги перебирают сами, тело подчиняется разуму медленно и трудно. Это не внушение и не гипноз, это осознанная непроизвольность. Парадокс. Последний, исчерпывающий себя вопрос: — Почему вы думаете, что на меня не действует ваша суггестия? Декс закатывает глаза, хлопая себе по щеке, и реагирует незамедлительно вспыльчиво и раздражённо: — Возможно, потому что ты сейчас здесь, а не в психушке или на том свете? Все, на кого мы влияем, очень плохо кончают. Но ваша полиция, похоже, работает не очень доброкачественно, если до сих пор не нашла след. Прелюдия несколько затянулась. — Мальчики забыли сказать тебе об одной важной детали, — Лука расслабленно откидывается назад, опираясь руками о подмостки сцены и поверхностно осматривая весь зал. — Дверь закрыта, но лишь для того, чтобы нас с тобой не побеспокоили — ты сама сможешь повернуть замок и открыть её. Поэтому ты в любой момент можешь уйти, и мы тебя не задержим, это будет твоим выбором. Вот только захочешь ли ты уходить? Внешний мир такой унылый, а люди такие заурядные, не так ли? Совершенно не занимательно. А такой возможности может больше и не выпасть. Но, мне кажется, ты уже сделала свой выбор. Шаг, шаг, шаг. Остановка. Что-то мешает идти дальше — какое-то физическое препятствие, о которое только спотыкаешься. Если посмотреть назад, то трупы кажутся слишком далеко, вне зоны досягаемости, а это может означать только одно. Гакупо протягивает руку и помогает подняться на сцену. Кольцо замыкается в буквальном смысле — Лука поднимается с места и встает по левую сторону от него. Гакупо одним только выражением полуночных глаз обещает обетованную землю и Тартар одновременно. Слабость, впрыснутая в кровь инъекцией, разъедает душу. Контракт подписывается на пергаменте кожи — сухом и ненадежном лишь на первый взгляд, вот только с него уже ничего не сотрёшь. — ... Хотя бы потому что ты уже неосознанно пришла к нам. Верно, ты сделала свой выбор. И он великолепен. Ты готова к первой ночи? Тридцать секунд до начала. А твоим проводником будет... Сзади до локтя мягко дотрагивается гладкая, приятная на ощупь ладонь, принадлежащая Луке. Разворот, и пергамент пачкает оттиском безволия, которое печатью ставится на контракте. — Я. Твоим психопомпом буду я. Приятных сновидений.