Как обычно

Утро Эйрика всегда начиналось с боли. С тупого давления в пояснице, словно кто-то вжимал в его спину тяжелые камни. Он не шевелился. Давно уже научился не двигаться сразу. Он знал, что первые минуты после пробуждения требовали неподвижности. В эти минуты его капризное тело, не считаясь с его желаниями, решало, насколько жестоким будет сегодняшний день. За окном медленно проступали из тьмы искривленные силуэты башен, почерневшие от времени крыши, тонкие струйки дыма. Город оживал. Где-то внизу, в кузницах и пекарнях, уже начинался день. Но в комнате все было тихим и неподвижным, как всегда. Здесь существовали только едва слышный треск углей в камине да его собственное дыхание, которое уже начинало учащаться. Эйрик медленно согнул пальцы правой руки. Затем левой. С усилием подтянул колено к груди, прощупал лодыжку. Отек за ночь не спал полностью. Кожа натягивалась на ступнях, ноги казались чужими, будто набитыми ватой. Он повернул голову на подушке, и мир качнулся. Эйрик закрыл глаза, переждал, открыл снова. Потолок оставался на месте. Хорошо. Значит, сегодня будет терпимый день. Он начал подниматься — по частям, как всегда. Сначала перевернулся на бок. Стиснул зубы от того, что боль вспыхнула в пояснице ярче, острее. Замер, дыша через нос, пока острота не притупилась. Затем спустил ноги с кровати. Они висели бесполезным грузом пару минут, пока кровь не начала циркулировать. Подъем с постели всегда занимал время. Эйрик оперся ладонями о матрас, медленно перенес вес на ноги. Мышцы дрожали от напряжения. Каких-то два года назад он мог пробежать обежать все лестницы в замке. Мог фехтовать до рассвета на тренировочном дворе. Мог весь день провести в седле. Теперь ему иногда удавалось вставать с постели. Он выпрямился, придерживаясь за изголовье кровати. Постоял, ожидая, пока пройдет головокружение. В животе зародилась привычная утренняя тошнота, которая не имела ничего общего с голодом. Эйрик сглотнул, заставляя себя дышать ровно. Он дошел до окна, держась за стену. Двадцать шагов от кровати до широкого подоконника. Теперь он считал всё. Шаги. Вдохи. Часы без боли, если такие случались. Мир за окном продолжал просыпаться. Дождь, который лил три дня подряд, не переставая, превратил улицы в реки грязи. Эйрик видел фигуры людей, движущиеся между домами, видел повозку, застрявшую у ворот, лошадь, упрямо мотающую головой. Жизнь продолжалась. Королевство гнило с краев, как старая рана, но люди продолжали жить, потому что другого выбора не было. Эйрик отошел от окна и начал переодеваться — в сущности, менял один комплект одежды для постели на другой. Но это тоже занимало время. Каждое движение требовало расчета: поднять руку, чтобы боль в пояснице не вспыхнула сильнее, наклониться за упавшим поясом и не упасть от головокружения. Пальцы путались в шнуровке. Он заставлял себя не спешить, не злиться на собственную медлительность. Почти получалось. В дверь постучали. Эйрик знал этот стук. — Войдите, Ида. Дверь открылась, и вошла служанка, пожилая коренастая женщина с полными раздражающего сочувствия глазами. Она несла поднос с завтраком, который Эйрик, скорее всего, опять не сможет съесть. Но она приносила его каждое утро. И каждое утро он делал вид, что попытается его съесть. — Доброе утро, милорд, — она поставила поднос с овсянкой на стол у окна. Эйрик кивнул, опускаясь на стул. Даже это простое движение отдавалось тупой волной в пояснице. — Спасибо, Ида. Она задержалась, вглядываясь в его лицо. — На вас лица нет, милорд. Может, послать за целителем? — Не нужно, — Эйрик взял ложку. — Всё как обычно. «Как обычно» означало боль, тошноту и слабость, которые превращали каждый день в испытание на выносливость. Ида это знала. Все знали. Но они все продолжали спрашивать. А он все продолжал отвечать. Ида ушла, тихо прикрыв дверь. Эйрик смотрел на кашу. Желудок сжался при одном взгляде на еду. Он заставил себя взять ложку, донести до рта. Каша была чуть теплой и сладкой, как он любил, но глотать было трудно. Он съел несколько ложек, борясь с тошнотой, затем отставил миску и потянулся к кубку со смердящим отваром. Целители до сих пор меняли состав каждую неделю, пытаясь найти то, что поможет его почкам. Но болезнь расползалась, медленно и неумолимо, не обращая внимания ни на отвары, ни на молитвы. В последний год она полностью владела его телом, как паразит. Решала, когда и сколько ему есть. Диктовала распорядок его сна. Контролировала все движения и дыхание. Но Эйрик выпил всё до дна. Отказываться было бессмысленно, а надежда, даже слабая, была лучше, чем её отсутствие. После завтрака он долго сидел у окна, глядя на серое небо. Боль пульсировала в такт сердцебиению. В животе тянуло. Ноги были ватными. Голова кружилась, когда он слишком резко поворачивался, пытаясь проследить за проезжающей внизу каретой. Такой теперь была его жизнь. Маленькая комната, книги, которые он читал, если получалось сосредоточиться, и долгие часы, когда он просто сидел, ожидая, пока день пройдет. Он старался не думать о брате. Вести приходили редко — гонцы сообщали о победах, о потерях, о медленном продвижении на север. Но ни слова о том, жив ли Ансельм, цел ли. Эйрик не позволял себе думать о худшем. У него не было сил на страх. За окном опять начался дождь. Капли барабанили по стеклу и стекали вниз, сливаясь в маленькие ручейки. Время тянулось. Эйрик жил. Боль усилилась к полудню. В какой-то момент она стала такой сильной, что ее уже нельзя было игнорировать. Эйрик лежал на кровати, подтянув колени к груди, и дышал медленно, считая вдохи. Одна волна накатывала, затем отступала. Другая волна накрывала следом. Он знал, что нужно было ждать. Не бороться, а просто лежать, позволяя боли течь сквозь него. Ида приходила еще дважды. Сначала принесла обед, к которому он не прикоснулся. Затем поставила свежий кувшин воды. Она не спрашивала ничего, только меняла компресс на его лбу, а затем тихо уходила. Часы ползли. Дождь не прекращался. Где-то внизу, в замке, текла своя жизнь. Стража сменялась на постах. Слуги готовили ужин. Министры и чиновники в больших светлых кабинетах обсуждали дела королевства. Эйрик не был частью этой жизни уже много лет. Он был таким же предметом обстановки, как висящий на стене древний гобелен. И таким же ветхим. Боль начала отступать к вечеру, медленно, неохотно. Эйрик сидел у камина, завернувшись в тяжелое шерстяное одеяло, и смотрел на потрескивающее пламя. Усталость накатывала волнами. Она никогда не оставляла его полностью. Он мог спать двенадцать часов и просыпаться таким же разбитым. Мог лежать без сна всю ночь, слушая, как пульсирует в пояснице боль. За окном темнело. Ида пришла зажечь свечи, помогла ему дойти до кровати. Эйрик лег, и она укрыла его одеялом, как немощного. Он не протестовал. — Доброй ночи, милорд, — прошептала она. — Доброй ночи, Ида. Она ушла, и он остался один в полумраке. Свечи отбрасывали длинные тени на стены. Эйрик смотрел в потолок, на резные балки, которые знал наизусть. Боль притупилась до терпимого порога. При такой боли можно было поспать. Он лежал, считая удары собственного сердца. Глаза медленно закрывались, утягивая его в вязкую беспокойную дрему. Завтра будет такой же день. И послезавтра. И через неделю, месяц, год. Бесконечная череда дней. Каждый день — маленькая битва. Каждое утро — маленькая победа, просто потому, что он дожил до конца предыдущего дня. И сквозь эту дрему, на самой грани сна и яви, ему почудился далекий звук. Тонкий, чистый, пронзающий ночную тишину. Не ветер, воющий в трубе, не скрип ставен. Звук рога, трубившего где-то далеко. Может, это всего лишь сон. А может, его бесконечная битва была почти окончена.