Что было твоей жизнью

Ты не думал, что в теле может быть столько крови. Она просачивается сквозь твои пальцы, растекается по побитым камням пола, находит щели между плитками в свете единственной свечи. Ты прижимаешь ладони сильнее к ране на его боку, и он шипит сквозь зубы. Звук, который обычно означает, что Марек раздражен твоей медлительностью или глупостью. Кровь продолжает течь. Не фонтаном, хотя это было бы проще, ведь тогда ты бы знал наверняка, что все кончено, и не пытался бы судорожно вспомнить, где, черт возьми, и когда ты в последний раз видел полевого лекаря. Она просто течет, и тебе на миг кажется, что на тебе красные перчатки. — Сколько раз, — говорит Марек, и голос у него почти обычный, только чуть хриплый, — я говорил тебе не лезть вперед? — Заткнись. Ты нащупываешь в подсумке остатки чистой ткани. Ее до ужаса мало. Вы планировали добраться до Брюгге к вечеру, найти постоялый двор с доброй баней. Ты брал бинты на случай мелких порезов и ссадин, на обычные дорожные неприятности. Не на это. За окном воет ветер. Крыша капеллы еще цела, дверь еще держится на петлях, а главное, здесь нет трупов. Все трупы остались в городке, который вы только что покинули. Висят на площади, раздуваются в канавах, лежат прямо на улицах. Ты сворачиваешь ткань в тугой валик и снова прижимаешь к ране. Марек дергается. Мышцы под твоими руками напрягаются. — Давай, — говорит он. Ты давишь сильнее. Он дрожит и едва слышно стонет. В другой ситуации этот звук означал бы совсем другое. В другой ситуации ты бы знал, как вызвать его снова. Ты знал бы, в какой момент он запрокинет голову на подушку. Знал бы, как выглядят его губы, когда он почти улыбается. Сейчас ты просто давишь на рану и молишься богу, которого всю жизнь хулил. Кровь продолжает течь. — Нехорошо, — бормочешь ты. — Правда? — в голосе Марека звучит издевка, но слабая. — Молчи. Береги силы. — Силы, — с презрением повторяет он и кашляет. На губах выступают красные пузырьки. Что-то холодное сжимается у тебя в груди. Ты сдираешь с себя плащ, комкаешь и подкладываешь Мареку под голову. Он не протестует, и это пугает тебя больше, чем вся эта кровь. Марек всегда протестует. Всегда находит повод поспорить, даже когда вы оба знаете, что ты прав. — Помнишь Кельн? — спрашивает он внезапно. Ты бросаешь на него злобный взгляд. — Помнишь? — не унимается он. Ты помнишь. Контракт на поимку разбойников в предместье. Все пошло не так с самого начала. Марек получил удар булавой по плечу, а ты две недели слушал его нытье о том, как он теперь не может нормально драться. Две недели ты перевязывал ему плечо, втирал вонючую мазь, которую продала вам местная знахарка, и спал с ним в одной постели, потому что боялся, что он упадет с кровати и снова повредит руку. А он над тобой смеялся. — Помню, — ворчишь ты. — Тогда я думал, что сдохну от этой мази, — Марек пытается усмехнуться. Получается кривая гримаса. — Захлебнусь в собственной блевотине. Воняла как дохлый кот. Ты помнишь, что пятнадцатую ночь в Кельне он тебя поцеловал. — Но рука зажила, — напоминаешь ты. — Зажила. Где-то вдалеке слышится вой. Ветер. Или люди. Или звери, которые до войны были людьми. — Нужно прижечь, — бесцветным голосом говоришь ты. — Ты не успеешь, — Марек смотрит на тебя. Глаза у него очень ясные. Ты тянешься к ножу, но Марек ловит твою руку. Пальцы у него холодные и скользкие от крови. — Послушай, — говорит он, и в голосе появляется что-то новое. — Послушай меня внимательно. — Я тебя слушаю. — Ты не слушаешь. Ты думаешь, как меня спасти. — Я могу прижечь рану. Потом найду лекаря в Брюгге. Всего в двух часах пути. Я могу добежать и вернуться до рассвета. — До рассвета я истеку кровью. До того, как ты доберешься до города, я истеку кровью. — Тогда я заткну рану чем-нибудь, я... — Хватит. Ты замолкаешь. Привычка. За семь лет совместной работы ты научился различать все интонации Марека. Знаешь, когда он шутит, когда злится, когда действительно серьезен. Сейчас он серьезен. — Хватит, — повторяет он мягче. — Просто посиди со мной. — Марек... — Просто посиди. Ты можешь это сделать? Ты можешь многое. Можешь убирать целые деревни и пробираться в вооруженные до зубов крепости. Можешь молчать, когда тебе прижигают спину клеймом. Можешь ждать в засаде двое суток подряд. Но просто сидеть, пока Марек умирает, ты не можешь. Но ты садишься, потому что он попросил. Марек устраивает голову у тебя на коленях, и это почти похоже на то, что между вами происходило по вечерам. Если не считать кровь, залившую всю твою одежду. Ты не думал, что в теле может быть столько крови. — Помнишь Роттердам? — спрашивает Марек. Ты помнишь Роттердам. Ничего особенного тогда не случилось. Ничего. Ни разбойников, ни ран. Только долгая дорога и разговоры. Марек рассказал про Прагу и армию, куда он сбежал в пятнадцать. Ты рассказал про брата, который умер от лихорадки. Потом вы остановились на постоялом дворе, и хозяйка по ошибке дала вам одну комнату на двоих. Марек посмотрел на тебя, ты пожал плечами. — Роттердам был хороший, — говорит Марек. — Спокойный. — Скучный, — отмахиваешься ты. Он хочет поспорить, ты видишь по его лицу. Но он не спорит. Его дыхание становится поверхностным, прерывистым. Ты чувствуешь каждый вдох, каждый выдох. Дышит все медленнее, и это неправильно. — Эй, — говоришь ты. — Дыши ровнее. Он смеется, и это звучит ужасно — влажно, булькающе. Еще больше крови выступает на его губах. Ты стираешь ее краем рукава, и Марек ловит твою руку, прижимает к своей щеке. Щетина привычно колется. Ты помнишь, как она царапает твою кожу, когда он целует тебя, когда... — Послушай, — он сжимает твою руку сильнее. Удивительно, что у него еще есть силы. — Когда это кончится, возьми мой меч. Он хороший. — У меня есть мой меч. — Продашь. Или подаришь кому-нибудь. Только не оставляй его гнить. — Заткнись. Он снова смеется, и на этот раз смех переходит в кашель. Когда приступ проходит, Марек обмякает у тебя на руках. Нет. Еще нет. — Марек, — зовешь ты. — Здесь я, здесь, — бормочет он. — Никуда не делся. Свеча догорает. Скоро останетесь в темноте. Ты не знаешь, что хуже: видеть, как он умирает, или только слышать. Ты шаришь липкой от крови рукой по подсумку, достаешь еще одну свечу. Зажигаешь от старой, капаешь воском на камень, устанавливаешь новую. Кровь дошла до алтаря. Темным ручьем ползет по полу, огибает каменные плиты. Сколько ее еще осталось внутри? Сколько должно быть на полу, чтобы сердце перестало биться? — Помнишь Страсбург? — спрашивает Марек так тихо, что ты едва слышишь. — Заткнись, — умоляешь ты. — Было хорошо, — бормочет Марек. Веки у него тяжелеют, глаза закрываются. — Тихо. — Не спи. — Устал. — Не спи, Марек, — просишь ты. Он не отвечает. Ты прижимаешь пальцы к его шее, ищешь пульс. Находишь. Он слабый, как трепет крыльев умирающей птицы. Лужа застывает, перестает течь. Могло бы быть хорошим знаком: сердце бьется реже, тело пытается сохранить то, что осталось. Но ты знаешь, что это не хороший знак. Это просто означает, что крови больше нет. Ты сидишь, прижимая Марека к себе, и слушаешь, как воет ветер. За окном начинает светлеть. Новый день, который Марек, возможно, не увидит. Новый день, который ты увидишь без него. Пульс слабеет. Дыхание становится прерывистым. Останавливается. Возобновляется. Останавливается. Ты прижимаешь его сильнее, зарываешься лицом в его волосы. Они пахнут дорогой, дымом, кровью. Пахнут домом, если бы у тебя когда-либо был дом. — Проснись, Марек, — шепчешь ты. Но Марек уже не отвечает. Свеча догорает. За окном занимается рассвет, серый и холодный. Где-то вдалеке снова воет волк, или не волк, или просто ветер. Тебе без разницы. Ты сидишь в полуразрушенной капелле, в луже чужой крови, которая кажется бесконечной, и держишь его на руках. Ты держишь его. Ты будешь держать до тех пор, пока солнце не поднимется выше, пока свет не заполнит капеллу, пока не придет время решать, что делать с телом, с мечом, с остатками того, что было твоей жизнью. Пока не придет время идти дальше. Одному. Но это будет потом. Сейчас ты просто сидишь, и держишь его, и смотришь, как кровь медленно впитывается в камни, пока мир продолжает жить без вас. Ты даже не думал, что в теле может быть столько крови. Теперь знаешь.