Протокол исчезновения

Горечь кофе из ядрёного бумажного стаканчика — утренняя непосредственность. Скучный, монотонный стакан из такого же тихого офиса с томным жужжанием ламп сообщит — "Все хорошо!" на своём дёшевом картоне. Яркий дизайн давно выцвел, и тёплый жёлтый, назойливо внушающий надежды на Хэппи-энд стал блеклой охрой с неясным оттенком, лениво всучающим истину. Она приобрела странное подобие напитка в ближайшем вендинговом аппарате за 200 Йен, когда нормальный кофе стоит 400. Жаловаться не на что. Ей было доступно, разве что, осудить стаканчик — Иероглифы больше походили на шрамы. Мутная жидкость блестит, купаясь в холодном свете люминесцентных ламп, изредка пускающих перемены, мелькая. Вывески с пустым текстом растворяют тусклый свет в бездонных зрачках, нагло залезших уже и на радужку. Белые пальцы обвивают едва тёплую картонку, и слегка дрожат, когда огромные зрачки, активно исследующие смутную комнату с некой параноидальностью натыкаются на что-то отвратительное. "Опять этот постер. Команда идиотов. Будь моя воля, всех бы уволила, себя — первой." Гипертрофированное внимание, приставшее перед фальшей нового дня явно оставит ещё одно клеймо на многострадальном восприятии. Она об этом подумает. Обязательно. А пока одна кисть сжимает стаканчик, другая ковыряется в пустоте кармана, ища сигарету, ключи, таблетку — Что угодно, нужно всё, а значит, ничего. Рассудок, похоже, целлофанирован, а значит, визуального диссонанса не миновать. Она не считала сколько дней проведено по идентичному сценарию. Жизнь сарариман типична. Тёмная жидкость с маслянистыми разводами уже заметно спустилась, оставляя следы на стенках. Когда содержимое стакана немного уменьшилось в объёме, бледная рука сама подвела его на отпечаток такого же ядрёного стакана и такого же дешёвого кофе на столе, оставленный кем-то другим — или, может, ею же вчера, неделю назад, в другой жизни. И глубоко внутри зрело желание — убогое, грязное, греховное. Она чувствовала, как оно проедает её сгнившее, уродливое нутро, готовое вылезти на поверхность. Пусть что-то произойдёт. Пожар, наводнение, землетрясение, любое сюрреалистичное недоразумение. Но сегодня что-то должно произойти. Обязательно. Мимо проскакивает её коллега — такой же сарариман, спешащий на свою каторгу, обречённый остаться никем и никогда. Движение воздуха бьёт кнутом. Его руки, длинные, костлявые, поспешно скидывают на её офисный стол папку, небрежно подписанную собственной дрожащей рукой. Почерк чужой, неузнаваемый, но она, коротко кивнув, разбирает подозрительный вентиль из корявых иероглифов. Протёртый слой поверхности папки гласит — Мэзуми Корумираори. Теперь у неё было имя. Знакомое до боли, но всегда чужое на устах. Мэзуми удостоила коллегу провожающим взглядом, а после принялась к чтению документа. Её взгляд, до сих пор помутнённый, уставший, скользит к тексту, но воспалённый мозг мало что воспринимает. Раори перечитала первую строчку три раза и отрывками начала соображать смысл написанного. "... В связи с выявленными аномалиями в процедуре нумерации... " — Мэзу упрямо делала вид, что обрабатывает информацию, кивая самой себе. Пока не нашлось ничего, что могло прояснить её сознание. Ей просто хотелось верить, что её разум ещё не до конца аннулирован в эффективности. Перелистывая страницу, так ничего и не поняв, она случайно скидывает полупустой дурацкий стаканчик. Он с характерным звуком падает, катится, оставляя кофейные капли оседать на поверхностях. Мэзуми не реагирует, просто утверждает факт: кофе у неё больше нет. Не отвлекаясь от чтения, она находит и отпихивает ногой бесполезную штуку вглубь стола. Потом выкинет. Стакан катится по полу, разливая дешёвую жижу. "...Перевод активов в офшорную зону... Фиктивные контракты... Сумма..." Цифры. Огромные, невообразимые. Такие, за которые здесь, где все люди, или лабораторные крысы, чья жизнь не имеет ни ценности, ни значения — перегрызут друг-другу глотки, а в эксперименте сделают пометку "под давлением". Имя клиента — крупный филантроп, чью улыбку Раори вчера сверлила взглядом на странице делового журнала. "Ага, филантроп. Любит людей. А ещё больше — деньги." Рядом — имя её начальника, отца-основателя этого нескончаемого ада. Подпись. Аккуратная, уверенная и явно принадлежащая человеку, у кого нервов побольше, чем у неё. И её имя. Мэзуми Корумираори. Стоящее в графе "исполнитель". В графе, которая в подобных документах означает "козёл отпущения". Её имя — излишество, непростительная ошибка в строке. Вишенка на торте из дерьма, который сейчас готовят к подаче. Руки обвила дрожь. Осознание не собиралось церемониться с восприятием. Желание, мерзкое и неестественное, шевельнулось внутри, будто червь-гельминт, учуявший свежий труп. Оно уже не просто зрело — оно прогрызало благоразумие, просилось наружу. Пусть что-то произойдёт. И по однократной милости господа-бога, что-то происходит. Фейрверк отрывает Мэзуми от работы или её подобия. Она, оторванная резким, неестественно громким в её затишье звуком, вздрагивает и заворожённо наблюдает за вспышками в небе. Окна офиса выходили на Сибуи. Фейрверк посреди дня. Какой идиот мог это устроить, а главное, зачем? Раори недоумевающие склонила голову. Всё её внимание было направлено на один факт: фейрверк. Со стороны она бы над собой посмеялась: как будто никогда не видела фейерверков. Но сейчас смеяться было не над чем. Когда последняя яркая вспышка разлетелась на искры и растворилась в небесах, Мэзуми подтвердила факт того, что что-то не так. Офисное пространство, ещё минуту назад кишащее серыми тенями, оказалось пустым. Стулья откатились от столов, на некоторых экранах застыли незавершённые таблицы. У одного стола медленно вращался стул, словно кто-то только что вскочил с него. Никого. Мэзуми медленно, растерянно поднялась. Дыхание казалось неприлично громким. Она подошла к панорамному окну и замерла. Тишина. Она была не просто отсутствием звука. Это была плотная, вязкая, почти осязаемая субстанция, впитавшая в себя все отзвуки мира и замуровавшая их в себе. Ни рёва двигателей, ни гула голосов, ни даже отдалённого эха поезда. Только навязчивый, приглушённый гул в собственных ушах и предательски громкое дыхание. Мэзуми прильнула лбом к прохладному стеклу. Её зрачки, и без того широкие, расширились до предела, вбирая в себя немыслимое зрелище. Сибуя — сердцебиение Токио, перекрёсток миров — была пуста. Машины застыли в причудливых позах на середине перекрёстка. Светофоры безучастно погасли. Ветер гонял по мостовой бумажки и пластиковые пакеты, и это было единственным движением в этом огромном, вымершем муравейнике. Она отшатнулась от окна, спина больно ударилась о край стола. Документ с её именем шелестнул, упав на пол. Её имя. Козёл отпущения. Это уже не имело значения. Никакие офшоры, никакие фиктивные контракты не могли сравниться с этим апокалипсисом в отдельно взятой реальности. Мэзуми сделала шаг, и скрип её подошв о линолеум прозвучал как осквернение. Её движения были неестественными, роботизированными. Она прошлась между рядами столов, заглядывая за мониторы. Никого. На одном из столов — чашка с горячим чаем, пар ещё витал над ней. В уборной — брошенная помада на туалетном столике. Всё говорило о том, что жизнь здесь прервалась мгновенно. Словно по мановению волшебной палочки. Или щелчку пальцев некого божества, уставшего от эксперимента. Раори вернулась к своему столу. Взгляд упал на валявшийся бумажный стаканчик. Коричневая лужица вокруг него уже застыла без движения, оставляя уродливое тёмное пятно. Отдельные капли засохли. Убогое, грязное, греховное желание. Оно проело её нутро и вырвалось наружу, приняв форму абсолютной пустоты. И оно было... Удовлетворено? Она этого ещё не осознавала. За шоком последовал страх. Ее взгляд снова прилип к окну. Пустота Сибуи гипнотизировала, затягивала. Она видела собственное отражение — бледное, усталое лицо с пустыми черными зрачками. Ей пришлось признать, что собственный внешний вид весьма отталкивающий. И за этим отражением — застывший мир. Рекламный экран на здании напротив, еще минуту назад показывавший очередное объявление, теперь был темным и безжизненным. Фейерверк. Мысль проскочила, едва заметная. Это был спусковой крючок. Явление, не имеющее смысла. Аномалия. И затем… это. Мэзуми оттолкнулась от стола и побежала к выходу из отдела. Дверь в коридор была открыта. Длинный, тускло освещенный коридор тянулся в обе стороны, уходя в полумрак. Гул люминесцентных ламп был единственным звуком, кроме ее дыхания. Она крикнула: — Э-эй!.. Кто-нибудь!.. Её голос померк в длинном, тёмном коридоре, напоследок отталкиваясь лёгким эхом от стен. Мэзуми нервно сглотнула и аккуратно двинулась дальше. Пальцы легли на холодную, гладкую стену, имитируя сопровождение. Раори вышла в холл с лифтами. Табло, демонстрирующее номера этажей, где пребывал лифт, погасло, как и остальные экраны. Неудивительно. Она принялась настойчиво нажимать кнопку вызова. Никакой реакции. Ничего. Механизм оказался мёртв. Мэзуми, оставив эту затею, направилась к лестнице. Зачем ей на улицу — без понятия, здраво мыслить получается с трудом. Она толкнула тяжёлую дверь и вышла на лестничную клетку. Шаги казались неприлично громкими в гробовой тишине. Этажи под её торопливым шагом, летели быстро, один за другим. Паника, сжавшая горло, тщательно подавлялась. Мэзу заставила эмоции уступить разуму. Улица оказалась неизменно пустынной. Она замедлилась, спускаясь с крыльца и ступая на тротуар. Тело обдало лёгкой, по-летнему прохладной свежестью. В воздухе остался шлейф чьих-то сладких духов. Как будто ничего не случилось. Совсем ничего. Мэзуми поплелась к сибуйскому перекрёстку.