Ангар

Вена пришел в сознание медленно и неприятно. Первым ощущением была тяжесть — свинцовая, пульсирующая за глазами и в висках. Мир плыл перед ним, когда он попытался открыть глаза, и легкая, но навязчивая тошнота скрутила желудок. Он с трудом оторвал голову от подушки и сел на кровати, схватившись за лоб, пытаясь выдавить из себя ясность. Где он? Что вчера? Снаряды. «Молот». Девочка. Двадцать жизней... Карты. Он сидел так, уставившись в пол, пока сознание по крупицам собирало реальность. Берлин, сидевший на своей кровати и чинивший ремень, заметил его пробуждение. Он отложил инструмент, внимательно посмотрел на Вену и встал. Присев на корточки перед ним, он оказался на одном уровне с его опущенной головой. — Как ты? — тихо спросил Берлин. В это мгновение стома Вены издала короткий, шипяще-свистящий звук на выдохе. Возможно, она всегда так делала, но в тишине комнаты они услышали это впервые. Звук его собственного, механического дыхания. Он моргнул, но не отреагировал. Берлин ничего не сказал. Он поднялся, отошел к столу, налил в стакан воды из графина и вернулся, протягивая его. Вена сначала просто смотрел на стакан, на капли, стекающие по прозрачным стенкам. Потом медленно, будто движения требовали невероятных усилий, поднял руку и взял его. Пальцы едва слушались. Он сделал один маленький глоток, потом второй, чувствуя, как прохладная жидкость немного ослабляет тошноту. Голова еще кружилась, но мир понемногу переставал быть столь зыбким. Он просто сидел, держа почти пустой стакан в руках, уставившись в одну точку. Видимо, вчерашнее напряжение, многочасовое непрерывное планирование и адреналин сделали свое дело. Его разум, его главное оружие, впервые дало сбой, просто отключившись от перегрузки. Берлин снова сел на свою кровать, наблюдая за ним. Никаких упреков, никаких вопросов. Просто молчаливое присутствие. И в этой тишине, наполненной лишь странными звуками их дыхания, была своя, горькая ясность. Война продолжалась, и ее следующего хода ждали за стенами этой комнаты. А им нужно было быть к нему готовыми. Вена сидел, пытаясь вспомнить. Когда он ел в последний раз? Точно еще утром. В обед не получилось — начался тот самый обстрел. Вечером... вечером было не до еды. Он поставил стакан на тумбочку с таким видом, будто это действие потребовало от него невероятных усилий. Медленно, почти механически, он снял планшет с зарядки. Экран холодно блеснул в свете лампы. Его пальцы скользнули по клавиатуре. — Сколько солдат выжило? Берлин, наблюдавший за ним, тяжело вздохнул. Он только что вернулся из лазарета. —Еще двое. Ночью, на столе. Осталось... шестеро. Вена не пошевелился. Он просто сидел, глядя на эти цифры, которые он только что написал. Они висели в воздухе, как приговор. Шесть из двадцати восьми. Потом его пальцы снова задвигались, но на этот раз медленнее, будто выцарапывая что-то личное, постыдное. — Я так хочу есть. Я так устал, что не могу встать на ноги. Мир опять поплыл. Он отправил фразу и откинулся на спинку кровати, закрыв глаза, словно признание в собственной слабости окончательно лишило его сил. Это была не просьба о помощи. Это была констатация краха. Его тело, доведенное до предела, отказывалось подчиняться. Берлин смотрел на эти слова на экране. Он видел, как дрожали пальцы Вены, когда он печатал. Он видел его мертвенную бледность. — Жди, — коротко бросил Берлин и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся, неся в одной руке кружку с дымящимся крепким чаем, а в другой — тарелку с простой, но сытной едой. Он поставил всё на тумбочку рядом с Веной. — Ешь. Медленно, — его голос был лишен привычной резкости, в нем слышалась только усталая команда. — Иначе будет хуже. Вена медленно открыл глаза. Он посмотрел на еду, потом на Берлина. Ничего не напечатал. Просто кивнул, один раз, и потянулся к кружке. Его рука все еще дрожала, но пар от чая был живым и реальным. Это был простой, но безошибочный знак: пока он не может думать о войне, кто-то другой должен думать о том, чтобы он просто не упал замертво. Вена ел. Медленно, механически пережевывая каждый кусок, словно это была не еда, а безвкусная масса, которую нужно было проглотить по необходимости. Его мысли были далеко от тарелки. Они ответят. Обязательно. И ответ будет жестоким. Эта мысль стучала в висках ровно и методично, как метроном. Смерть двадцати двух новобранцев не останется без ответа. Так же, как и уничтожение их группы. Он отпил глоток чая, и жидкость обожгла горло, ненадолго вернув его к реальности. Он поставил кружку и снова взял планшет. Его пальцы, все еще слабые, набирали сообщение для Берлина, сидевшего напротив. — Враг отомстит. Точно. Мы не можем каждый раз звать «Молот». Они придут, когда захотят, а не когда нужно нам. — Он сделал паузу, глядя, как Берлин читает. — Наши силы слишком слабы. Новобранцы… они даже держать оружие не успели научиться. — Еще одна пауза, горькая и тяжелая. — Нужно готовить своих. Своих «молотов». Меньше, но… своих. Он отложил планшет и снова взял ложку. Его взгляд был устремлен в пустоту, но теперь в нем читалась не беспомощность, а привычная, леденящая концентрация. Он уже не просто восстанавливал силы. Он составлял новый план. План, в котором не будет места надежде на милость чужих берсерков. План, в котором их собственная воля должна будет стать крепче стали. Берлин молча наблюдал за ним. Он видел, как меняется выражение его глаз, как уходит растерянность и появляется знакомый холодный огонь. Он кивнул, коротко и ясно. — Понял. Своих. — Больше ничего не нужно было говорить. Вена снова был в игре. И игра эта становилась все страшнее. Вена медленно доел, отодвинул тарелку. Мысли, еще недавно мутные, теперь обрели четкость, от которой стало еще тяжелее. Он взял планшет. — Новобранцев. Нужно учить. Как в «Молоте». С первого дня — в огонь. Другого пути нет. Он посмотрел на стены, на знакомую до каждой трещины комнату. Комнату в «Ангаре». Части, которую основал отец Берлина. Месте, которое было их домом, их крепостью, их наследием. — Но «Ангар»... — его электронный голос, обычно безжизненный, на миг дрогнул. — Он создан для солдат. Для чести. Для долга. Не для... палачей. — Он смотрел прямо на Берлина, в его глазах читалась не горечь, а тяжелая, холодная ясность. — Твой отец строил эту часть для защиты, а не для убийств. А мы... мы собираемся превратить его наследие в филиал «Молота». Он отложил планшет. В тишине комнаты его беззвучное дыхание через стому казалось самым громким звуком. — Но разве у нас есть выбор? — спросил он уже без планшета, лишь движением губ, но Берлин понял. — Мы либо оскверним память твоего отца, чтобы спасти то, что он построил. Либо будем чтить его память, наблюдая, как все это рушится. Они сидели в самом сердце своего наследия, и чтобы его сохранить, им предстояло предать все, что оно олицетворяло. Берлин слушал, не перебивая. Глаза его были прикованы к Вене, но взгляд был устремлен куда-то вглубь себя, в прошлое. Он видел не планшет с безжалостными планами, а строгое, усталое лицо отца. Того самого человека, что заложил первый камень в фундамент «Ангара». Когда Вена замолчал, в комнате повисла тишина, густая от невысказанного обвинения — прежде всего, самим себе. Берлин медленно поднял голову. В его глазах не было смятения. Была та же тяжелая, выстраданная ясность, что и у Вены. — Отец… — его голос прозвучал тихо, но твердо. — Он строил «Ангар» не для парадов и уставов. Он строил щит. — Берлин перевел взгляд на Вену. — И щит не бывает чистым. Его не украшают. Им — бьют. И на нем остаются следы вражеской крови. Он встал и подошел к небольшой, потертой фотографии на стене, где был изображен его отец на фоне первых построек базы. — Чтобы люди в городе могли спать спокойно, здесь, в «Ангаре», должны были принимать жестокие решения. Возможно, именно такие. — Он повернулся к Вене. — Он бы понял. Потому что он создавал эту часть не для идеальных солдат. Он создавал ее, чтобы люди выжили. Любой ценой. Берлин глубоко вдохнул, и его следующая фраза прозвучала как приказ, отлитый из стали и памяти. — Делай, что должен. Преврати наших новобранцев в оружие. В оружие, которое спасет «Ангар». Пусть методы будут грязными. Пусть память отца станет нашей совестью, а не цепями на ногах. Он смотрел на Вену, и в его взгляде было не просто согласие, а единство цели. Они не оскверняли наследие. Они защищали его единственным доступным им способом. Цену этому они знали. И были готовы ее заплатить. Ради тех, кто мирно спал в своих домах, не подозревая, какую цену платят за их спокойствие.