Наизнанку

      Хэллоуин только отгремел, не были убраны ни горящие гирлянды тыкв, ни черепа, в которых до сих пор в свете ламп поблёскивали обертки конфет. Оранжевый теплый огонь туманом стелился по квартире, согревая своим цветом, своим существованием. За окном, вдоль уходящей по шоссе дороге, стояли ряды облысевших деревьев и железные ограждения. На газоне мокла после дождя коричневая листва. Листва цветом напоминала шоколад, и каждый раз хотелось то ли кексы испечь, то ли блины намазать шоколадно-ореховой пастой. Однако уже в магазинах стали появляться другие украшения, зимние, и реклама вдруг сменила вектор, и прогнозы погоды все как один затрубили о скором снегопаде.       Ну а я сидела на диване, глядела в черный экран, размышляя о своей тоске, белой пелене на улице, холоде и ранней темноте, которая подступает неожиданно между третим и четвертым часом. Думала о мальчике, который в соседней комнате играл в компьютер, где были закачены все лучшие, по мнению его матери, видеоигры, и думала об этой матери: Наташе, что наверняка лежала в нашей спальне и дочитывала маленькую книгу ужасов от главной фольклорной писательницы последних лет. Словом, думала и о насущном, и о семье, и о своей осенней хандре, которая не уйдет и когда ляжет первый снег.       Поэтому я просто подумала, чего бы хотела. Со мной это случалось все реже. Обычно я спрашивала, чего хотели бы другие: нужно ли запастись лекарствами на случай, если Димка снова заболеет типичной осенней простудой, нужно ли Наташе достать новую книжку, которую она очень хотела бы, нужно ли поехать загород к родителям и помочь с уборкой в арендных домах. Я как-то перестала обращать внимание на свои горячие сильные желания, что съесть, куда сходить, какую песню послушать. Я писала что начала несколько месяцев назад, давно потеряв интерес, ела то, что прописал врач, книгами запасалась на потом, так как нужные книги пропадали ровно в момент нужды. Но тут, глядя в темный экран телевизора, размышляя о том, чего все же хотело бы мое ноющее сердце, я включила первое пришедшее на ум. То ли зов сердца, то ли нет, не знаю. Может, мое подсознание уже вовсю кричало, будто моя жизнь имеет две стороны, и я по непонятным никому причинам живу на границе между ними.       Я прямо как Хэллоуин, или некий дух Самайна, существующий в мире живых, в теплых алых и оранжевых цветах, и в мире мертвых, в холодных синих и черных цветах.       — Ты снова пересматриваешь? — положив «Нежили-небыли» на столик у стены, Наташа выглянула наружу. В тапочках, в длинной серой рубашке. Обыкновенное и всегда завораживающее домашнее облачение, квинтэссенция обыденности: никаких излишеств, лишь удобство, простор. Я же почему-то сидела в штанах, которые мне явно были не по размеру, и в изорванной кошками зеленой кофте, и изорванными в ней были не только рукава, но и подмышка. Наташа облокотилась о стену, улыбнулась.       — Мне нужно, — оправдалась я, будто оправдываться было нужно. Я редко что пересматривала, а уж любимые сериалы пересматривать вообще не любила, так как при частом просмотре их магия улетучивалась, к ней появлялся иммунитет. Но сегодня мне требовалось знакомое, родное, не важно — одна я буду смотреть или с кем-то. Тем более, шестого ноября. С первых кадров я поняла, что да: сегодня оно идеально зайдёт. — Хочешь присоединиться? Можем и Диму позвать, и всей семьей пересмотрим. Хотя он, конечно, посмотрит впервые…       — Я сомневаюсь, что он дорос до сериала, где всякие твари едят людей.       — Но когда ему было четыре, ты вслух прочитала ему «Первое правило волшебника», — заметила я, однако уже знала, что мое оправдание звучит смешно. Четыре года — сказочный возраст. Ты совсем ничего не помнишь из того, что было с тобой тогда, да и сам ничего не понимал. Вряд ли наш сын запомнил те ужасающие сцены из книги, которые травмировали даже меня образца двадцати одного года.       — Это другое, — ухмыльнулась Наташа.       Я махнула рукой.       — Ладно, сама тогда посмотрю, — сказала я. Наташа кивнула и села рядом, безошибочно угадав, что «Сама посмотрю» значит «Посмотришь вместе со мной?». — Ты уверена? Ты вроде любишь пересматривать только самые-самые любимые сериалы. Вроде «Однажды в сказке».       — Ну надо же подготовиться к финалу. Меньше чем через месяц выходит последний сезон, и я бы не хотела, чтобы ты смотрела его одна, — девушка подмигнула мне, и я впервые за долгое туманное утро почувствовала теплоту в груди. Улыбка сама собой расползлась по губам. Я снова взяла пульт, поудобнее уселась на диване, откинув голову назад. Наташа закинула ногу на ногу, согнувшись, убрала выбившуюся прядь со лба. Я отмотала на пару минут назад, дабы и жена могла влиться обратно. Странное дело. Мы смотрели его два года назад, а казалось теперь, прошли все десять: настолько многое изменилось, появилось в нашей жизни.       И так в одно безрадостное осеннее утро шестого ноября, окруженные хэллоуинскими украшениями и в ожидании новогодних чудес — со сверкающими белыми и разноцветными гирляндами в подсознании, что также связывали меня с данным сериалом, — мы сели пересматривать «Очень странные дела». Ровно в день, когда в Хоукинсе, штат Индиана, пропал Уилл Байерс, вынудив своих друзей начать поиски. Сериал для меня был своего рода терапией, уголком спокойствия и стабильности, очагом уюта ламповых, выдуманных восьмидесятых с романтизацией зарождающейся попкультуры. Благодаря ему я не сошла с ума при неудачной сдаче ЕГЭ, провела лучшее лето 2018, узнала про «Подземелья и драконы» и сильно дополнила мифологию своих навязчивых грез, фанфики о которых ты, дорогой читатель, может, даже читал. Благодаря этому сериалу я стала немного ближе к себе нынешней.       Возможно, поэтому сейчас его захотелось пересмотреть? Не потому что скоро новый сезон, конец почти десятилетней истории, а от нехватки чувств — радости, гордости, любви, грусти, страха? От того, что я уже забыла, как покрываются мурашками руки, едва я слышу заглавную тему, сыгранную на синтезаторе в лучших традициях Карпентера с его заглавной темой для «Хэллоуина». От того, что я уже забыла трепет, вызываемый любимыми героями и их борьбой?       Наташа наклонилась ко мне, зашептала на ухо. Мы как раз смотрели сцену, где Уилл убегает от чего-то злого, страшного — и невидимого. Сцена, с которой начинается приключение. Наташа произнесла:       — Может, вафель?       Я искоса глянула на неё.       — Миледи, — сказала я. — Да вы знаете как меня порадовать.       Наташа нахмурилась, и моя любовь к Стивену Кингу, также взращенная «Очень странными делами», указала мне на очаровательную морщинку меж бровей. В своем «Противостоянии» писатель называл такую морщинку у одной из героинь как «Я-хочу».       — Я намекаю тебе, чтобы ты заказала вафли, потому что я пуста.       — Я тоже, но ради вас, мэм — что угодно, — едва начав вместе с женой пересматривать любимое произведение, я почувствовала себя намного лучше.       Это своего рода возвращение в прошлое, к истокам самой себя. Опять же, уютный уголок, куда можно спрятаться: и в этом уголке даже монстры и психологическое давление, реки крови и постоянное напряжение вызывают далеко не дискомфорт. И как только я влилась в поток, стало лучше. Как будто… глотнула чистой родниковой воды. Даже нашлись силы для второго любимого занятия в жизни: флирта с Наташей. Поразительно, ведь, оказывается, даже на проявления любви и знаки внимания нужны силы… И их можно было найти в любимых одной из героинь вафлях. Четырех громадных вафель достаточно. На кленовый сироп денег не хватит, зато хватит на сгущенку. И… в целом, все.       Мы смотрели до самого вечера, серия за серией: в тёплом свете, в отопленной квартире, на мягком диване, с вафлями, макарона. Довольные, как два чертика. И я смотрела, полностью поглощенная ровным и тонким экраном телевизора, совсем не таким, на каком я бы хотела смотреть подобные фильмы: а мне всегда хотелось иметь целую коллекцию кассет, пузатый телевизор прямиком из девяностых и пялиться в него. Есть что-то в этом, верно? Удобство удобствами, но, как человек, почти полностью захваченный другой эпохой, я бы хотела ощутить и каково это, смотреть на таких вот стареньких и все еще рабочих машинах. Наташа уминала вафлю за вафлей, даже не глядя на них, а я не возражала. Я смотрела, не отвлекаясь на еду. И ни я, ни Наташа не заметили выползающего из своей комнаты малолетку и то, как и он по итогу замер, глядя на экран.       Мы были уже на пятой серии, когда Дима подсел к нам, заставив разомкнуть руки, и потянулся к последней вафле. И, ничего не понимая в происходящем, присоединился.       — Будешь также у мамы воровать, — заметила я. — Тоже пропадешь.       Дима, в связи со своим возрастом между детской наивностью и подростковой самоуверенностью, посмотрел на меня как не самого умного человека.       — А кто и куда пропал?       — В мир голодных цветочков и громадного летающего осьминога, — ответила за меня Наташа. И с улыбкой пропела: — Цветоооочки…       — А что там вообще происходит? Да и фильм выглядит очень старым, и я просто не понимаю, зачем вы его смотрите.       — Вообще-то, это сериал моей юности, молодой человек, — заметила я.       — Мамуль, а тебе сколько лет?       Наташа хлопнула его по шее: не больно, не сильно, даже голова назад не откинулась, да и сама она улыбалась.       — Ты смотри, а мы тебе рассказывать будем, — произнесла она. Дала ему выпить чаю из своей чашки и я, убавив звук, а после и вовсе поставив на паузу, стала рассказывать…