////
4 ноября 2025 г., 09:04
Омерзительно.
Неправильно.
Пошло.
Грязно.
Наверное, он больной — наверное, в нём сломалось что-то, наверное, он надышался сыростью, наверное, его мозг изъела ржавчина, наверное, ему нужен доктор и таблетки, хорошая встряска и затрещина.
Финни кусает щеку, упираясь лбом в исписанную дверцу, и не понимает, как это произошло, почему, чёрт возьми, это произошло — он невольно выгибает спину под тихий смешок, старательно пытаясь игнорировать чужие руки, бесстыдно лапающие бёдра.
Похититель, чей труп кремировали, вернулся спустя три года, когда Финни готовится выпуститься из школы, когда у него на носу экзамены, выбор профессии и колледжа, переезд в другой город и новая глава жизни, без косых взглядов, там, где его никто не знает, где для всех он будет самым обычным подростком.
Но у судьбы, как всегда, свои планы, обрушивающиеся на него ударом — Похититель вернулся мстительным призраком, шёпотом у уха, жадными руками, и Финни действительно не понимает, почему, зачем, за что. Всё ведь закончилось, осталось позади, он выжил, он справился, он вышел из подвала с поднятой головой, он научился драться, нарастил мышцы, заработал репутацию плохого парня, с которым лучше не связываться — и вот опять он бессилен, и вот опять его касаются без его разрешения, не спросив согласия.
И кто — всё тот же Похититель, Альберт-мать его-Шоу, однажды самой обычной ночью возникший у кровати и отказавшийся уходить, преследующий его с жуткой одержимостью, постоянно трогающий, целующий, обнимающий, и Финни воротит от тошноты.
К ситуации, к нему, к себе — потому что дурацкое тело, переполненное бешенными гормонами, реагирует, откликается на уверенные движения, охотно принимает всё, что дают, всё, чего было лишено. Никто прежде, за все эти три года, не дотрагивался до него, не было даже банальных поцелуев на заднем ряду кинотеатра — сама мысль о том, чтобы позволить подобное, чтобы подпустить кого-то к себе так близко, чтобы снова ощутить на коже чужие руки, вызывает панику.
Но это случилось, Альберт, как и тогда, не спрашивает, не предлагает, не осторожничает, просто приходит и берёт то, что хочет — и сейчас такой момент, сейчас он жмётся сзади, играет с сосками и потирается влажным членом между ягодиц, и Финни очень хочет заехать ему локтем по рёбрам. Какого чёрта, в конце концов, почему он в туалетной кабинке в школе, со спущенными джинсами и призрачным мужиком сзади, почему его член ноет и пульсирует, требуя внимания, почему его собственная ладонь скользит вниз и обхватывает ствол, потирая головку, почему с губ срываются приглушенные рукавом стоны, почему ему так хорошо — Альберт рвано выдыхает, и Финни чувствует его жадный взгляд всей кожей.
Естественно, ему нравится — ведь именно из-за него Финни такой, из-за него Финни с коротким вскриком кончает, совсем забыв, что по ту сторону дверцы кто-то может быть, что его могут услышать, что последствия могут быть унизительными.
— Мой сладкий мальчик, всегда такой хороший для меня.
Гадкая пошлятина, фу, прямиком со страниц порно, но Альберт обожает говорить подобную приторно-развязную чушь. Но гораздо хуже то, что какой-то мелкой, поганой части Финни нравятся эти словечки, нравится проклятое собственническое «мой мальчик», нравится крышесносное удовольствие, какого он прежде не испытывал. Раньше ему казалось, что секс — это просто развлечение, что в нём нет ничего особенного, что это не приятнее дрочки, но Альберт, из всех людей, показал ему, что это не так.
И почему это не мог быть кто-то другой?
Хах, словно призрачный маньяк позволил бы кому-то другому прикоснуться к Финни, словно допустил бы, чтобы первый раз достался другому — узнал бы, нашёл и намотал кишками на люстру.
— Пусти, перемена почти кончилась.
Альберт хмыкает, забавляясь от попыток Финни в прилежного ученика, ведь он действительно далёк от этого — на учёбу ему, в сущности, плевать, его посещаемость оставляет желать лучшего, как и оценки, как и репутация у учителей. Да и какая разница, он достаточно занимается самостоятельно, чтобы сдать экзамены, пусть и не представляет, что потом. Куда идти, кем работать, раньше ему хотелось стать учёным, заниматься изучением космоса, проектировать ракеты и общаться с космонавтами, а теперь…
Теперь его волнует только травка подешевле и как не спалиться — и без того его считают психом, если застукают во время того, как Альберт пристаёт к нему, то вообще финиш, билет в клинику обеспечен, а оттуда выйти непросто.
А Альберту, разумеется, всё равно, его не интересует ничего, кроме секса, кроме постоянного контакта, кроме жаркого шёпота перед сном вместо колыбельной — вот уж правда, больной на всю голову, и заражает этим Финни, который не может противиться, потому что даже в церкви, в церкви, мать его, Альберта ничего не останавливает. Жгучий стыд, скручивающий внутренности, Финни прекрасно помнит до сих пор — запах ладана и свечей, статуя Иисуса, молящиеся прихожане, священник, разговаривающий с какой-то женщиной, и они, сидящие на лавке, и холодная рука, мнущая член через джинсы, и похабные фразы низким голосом.
Боже, ничего хуже не было, после Финни ощущал себя таким грязным и падшим, что принимал ванну полтора часа.
— Мы могли бы прогулять — ты постоянно это делаешь. Но вместо того, чтобы травить себя дешёвой дурью —
— Нет.
Сбегать с уроков, чтобы потрахаться с призраком извращенца и убийцы? Увольте, у него, конечно, поехала крыша, раз он вообще допускает подобное, но перекраивать свою жизнь специально ради этого он не станет точно, это уже новая ступень безумия, куда более высокая и приближающая его к провалу и смыву всего будущего в унитаз. Пока что всё терпимо, обратимо, пока что у него есть шанс по-настоящему вырваться — как только он уедет подальше, оставив всё позади, включая Альберта, то начнёт нормальную полноценную жизнь, без дурмана травки и драк до сбитых костяшек.
А пока он приводит себя в порядок и выходит, спиной чувствуя голодный взгляд.
Вот же озабоченный придурок.
***
Вчитываясь в уравнения по химии, Финни гадает, как докатился до этого — Альберт обнимает его сзади, рассеяно перебирая волосы, и Финни практически лежит на нём с учебником в руках, и это больше не кажется неестественным, некомфортным, это стало чем-то привычным, обыденным, и так быть, пожалуй, не должно. С момента появления Альберта прошло чуть больше двух месяцев, и за это смехотворное время он настолько врос в будни Финни, настолько влился в жизнь, что уже трудно вспомнить время, когда было иначе, когда он не разговаривал с ним по ночам, когда не обнимал после очередной драки, целуя кровящие костяшки, когда не зажимал его в любой удобной и не очень ситуации, когда не мстил тем, кто издевается над ним. Была парочка придурков, которые считали, что он всё выдумал, или которые были уверены, что если выбьют ему зубы, то поднимутся в статусе и станут самыми крутыми — с такими потом случались всякие несчастные случаи, укладывающие на больничную койку. Странновато и жутковато, но, опять же, привычно. И абсолютно, совершенно ненормально, Финни отлично понимает всю абсурдность, дикость и нездоровость ситуации, но что он может сделать? Теперь-то задушить Альберта телефонным проводом невозможно, а убитые мальчишки больше не звонят, и у Гвен нет никаких снов-подсказок, и Финни плывёт по течению, устав от бесполезной борьбы. Поначалу, конечно, он боролся, посылал, проклинал, пытался бежать и игнорировать, укуриваться до беспамятства и постоянно быть среди людей, но это не помогло, а Альберт первый месяц даже не касался его, просто крутился рядом, говорил и защищал. Позже, когда Финни смирился со своим призрачным спутником, начал касаться — и тут стало ясно, что держит Альберта в мире живых, почему он не идёт дальше, почему вернулся именно к Финни. Чтобы получить то, что не смог в том подвале, и Финни тогда подумал, что так будет проще, что будет достаточно потерпеть один раз — и всё закончится, и Альберт уйдёт, как ушли его жертвы, получив отмщение, но нет. После того раза, после секса, Альберт никуда не пропал, а Финни понравилось — он ненавидит себя за то, насколько приятно это было, насколько хорошо ему было тогда, лёжа под чудовищем, шепчущем сладкие слова и комплименты. Никогда прежде Финни не чувствовал себя более красивым, желанным и нужным, чем в тот миг — и каждую секунду после, когда Альберт с ним, смотрит одержимыми глазами и словно никак не может насытиться. Врезать бы себе, выбивая дурные мысли, но даже дурь не помогает от них избавиться, и Финни видит эту потребность, это что-то, что можно любовью в маньяческом мире, и не знает, что делать — поэтому не делает ничего. И вот спустя месяц после первого раза, он лежит в объятиях Альберта, Похитителя, и ему нормально. — Когда ты уйдёшь? Рука, играющая с кудряшками, даже не вздрагивает. — А ты хочешь, чтобы я ушёл? Финни говорит «да», старательно душа паршивый голосок, твердящий «нет» — ведь как он будет без Альберта, ведь кто тогда будет защищать его, ломая руки придуркам, лезущим с ножом в ночном переулке, кто тогда будет помогать с домашкой, кто тогда будет тупо и бесяче шутить, отвлекая от плохих мыслей в плохие дни, кто тогда будет будить от кошмаров, кто тогда будет напоминать поесть, кто тогда будет помогать прятать травку от Гвен и отца, кто тогда будет разговаривать с ним на любые темы, даже отвратительные, кто тогда будет рассказывать ему о том, как считать налоги и как не проколоться с выбором арендодателя? Бред. — Ммм. Всё ещё лжёшь мне, дурной мальчишка. Невольная дрожь пробегает по позвоночнику от опасного тона, напоминая, что Альберт творил прежде с такими дурными мальчишками, что планировал сотворить с ним, и Финни торопливо отстраняется, разворачиваясь и вглядываясь в маску улыбающегося дьявола. — Во-первых, я не вру тебе, а во-вторых — пошёл к чёрту. Альберт смеётся, рывком опрокидывая его спину и нависая сверху, и страх уступает место чему-то другому, постыдному — в таком положении они всегда занимаются сексом. — Не бойся, Финни, я не причиню тебе боли — я ведь обещал, что не сделаю ничего, что тебе не понравится. Наказание ремнём — прерогатива твоего отца, а я совсем не хочу, чтобы ты видел во мне его. Тяжело сглотнув, он наблюдает, как Альберт снимает нижнюю часть маски, и он знает, что последует — Альберт наклоняется и целует его, жадно, мокро, будто они не виделись полгода, и Финни отвечает, и тело горит, предвкушая удовольствие, потому что это всегда удовольствие, потому что за всё время Альберт ни разу не ударил его, ни разу не закричал, ни разу не причинил настоящий вред, только синяки на бёдрах и укусы там, где не заметят. Потому что Финни попросил — носить водолазку, скрывая след на шее, было жутко неудобно, и он раздражённо потребовал не делать так, и Альберт послушался, прислушался, ведь для Финни это важно. Странно. Почему из всех людей именно Альберт оказался тем, кто действительно слушает и слышит его? Наверное, потому что понимает — только Финни и Альберт знают, что было в подвале, каково это, каким всё было, и никто другой не поймёт, для всех остальных он страдает слишком долго, для всех остальных ему пора забыть и двигаться дальше, для всех остальных будут лишь догадки и расплывчатые образы. Даже для Гвен с её снами, она видела только отрывки повреждённой плёнки, обугленной по краям, но она не была там, она не проживала это беспрерывным кошмаром, она просыпалась в своей постели и шла завтракать, она общалась с подругами и обнимала отца, она ездила по улицам на велосипеде и принимала душ каждый вечер, она смотрела телевизор и читала книжки. А у него не было ничего — только голые серые стены, покрытые помехами голоса мертвецов и Альберт. Альберт стягивает с него бельё, защёлкивает замок на двери и опускается ему между ног, и Финни стонет в унисон с включившимся радио, выгибая спину, толкаясь навстречу. Теперь никто не услышит, никто не зайдёт, и на краю сознания мелькает мысль, насколько удобна и полезна сила двигать предметы одним лишь желанием. Незамеченная мысль, что теперь его никто не спасёт, никто не узнает, что его нужно спасать, проносится слишком быстро и исчезает, погребённая под волной удовольствия, когда Альберт берёт глубже и массирует яички. Финни хорошо, он жмурится до звёзд под веками и выдыхает рваное «Альберт». Альберт ликует — ведь Финни действительно его мальчик.
